homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная

Часть III — НАСТЯ



7

Тут у меня на днях была инспекционная комиссия. Точнее, комиссий было две: первая инспектировала заключенных, а вторая — плоды ее работы. Первая состояла из двух авторитетных тюремных надзирателей: Свена, по направлению которого двигались те, которым хотелось услуг непростых, связанных с высокой ответственностью, знанием дела и степенью риска, — например, кокаина, — и пожилого, задастого Йозефа, которого за женоподобность коллеги звали Мадам, а заключенные — Сучка. По слухам, Свен мог помочь и оружием, а вот Йозеф торговал табаком, порнографической продукцией педофильской направленности, травой и прочими малозначительными предметами тюремной роскоши. Обменявшись с ним менеджеровой ручкой, кроме сигарет я получил некий бумажный пакетик, сложенный традиционным образом. Одной из особенностей моего номера было отсутствие потайных мест, так что хранил этот пакетик я просто под подушечной наволочкой. Обнаружил его Свен, извлек из наволочки Йозеф и положил в карман форменных штанов; уважая священный закон неприкосновенности всякой собственности, он вернул мне его после посещения камеры главной комиссией.
Ядром этой комиссии, ее энергетическим центром был так называемый Королевский Прокурор, знакомый мне по нескольким судебным заседаниям, продлевающим срок моего предварительного заключения. Он был бледен — впрочем, не больше обычного, высок и худ; серебристые короткие волосы казались густыми, хотя, наверное это было не так. Он производил впечатление на редкость твердого и мудрого человека, — и не вызывал у меня никакой неприязни, предполагаемой, казалось бы, самой сущностью наших взаимоотношений.
Он вступил в мою комнату, неловко оцарапавшись об остренькую, чуть вылезшую из своего гнезда в двери стальную заклепку, досадливо стер белоснежным платком с дворянским вензелем показавшуюся у ногтя капельку крови, без интереса осмотрел камеру, проговорил: "Жалобы?" — после чего ушел, а за ним двинулась по коридору его свита.
Фламандский аристократ, белая кость. Один из главнейших рычагов и очагов правосудия. Интересно, опутана ли вся окружающая такого человека жизнь паутиной закона, в которой все происходящее автоматически получает то или иное объективное юридическое истолкование, или живет он и воспринимает действительность точно так же, как я, а со мной и большинство человечества, непосредственно и субъективно, сквозь призму обычного людского сознания, толщу эмоций, симпатий и антипатий, привязанностей, ошибок, душевных слабостей и заблуждений? Другими словами, механизм он или совсем живой организм, подобный мне? Знает ли он мои картины? Нравятся ли они ему? Что искренне, в глубине аристократической души, обо мне думает?
Возвращая пакетик, Йозеф, смеясь, рассказывал, что его высокопревосходительству Королевскому Прокурору не позволяют вставить в окна своего жилища современные двухслойные окна: старинный дом, перешедший ему по наследству от древних аристократических предков, причислен к национальному историческому наследию, охраняется государством, в силу чего никаким изменениям не подлежит. Вот и мерзнет аристократ за устаревшим однослойным окном.
Вот еще что интересует меня в этой связи: в курсе ли он насчет существования этого небольшого тюремного универсама, где не продается лишь чистая совесть, да и то потому только, что отсутствует на нее спрос? Вот например, недавно в нашем общежитии прогремел взрыв, после чего в отверстие, образовавшееся в стене, на свободу пробралось трое из заключенных, которым срочно требовалось по каким-то своим неотложным делам. Откуда взрывчатка? (Из лесу, вестимо...)
Этот вопрос заинтересовал меня чисто теоретически, от ответа на него, каким бы он ни был, мне не станет ни жарко, ни холодно. Судя по его лицу, это хороший и честный человек, а сухость и строгость объясняются какой-нибудь неприятной, маленькой, домашней хронической болезнью, типа язвы желудка или рака простаты. Йозефу рассказали, что, закончив инспекционный осмотр, прокурор осведомился, не просил ли я в камеру художественных принадлежностей, и бегло изобразил на своем лице ленивое удивление, услышав ответ.
Насчет "бегло" и "ленивое" — это, разумеется, добавлено моим воображением.
В числе прочего, я собирался сказать на свидании со своим призрачным другом и то, что тюремное заключение не просто не мешает, а необходимо мне, как выход из безвыходной ситуации, как окно в комнате без окон. Я долго бился над поиском наилучших слов, самых правильных сравнений... Но так ничего и не нашел. Что бы я ни говорил, во всем будет звучать ложь, все будет полно фальши, казаться нарочитой, искусственной позой. Можно прикинуться сумасшедшим и всю жизни прожить в психиатрической лечебнице, избегая возвращения в мутный поток повседневной жизни, в котором мне больше не хочется принимать участия, откуда мне захотелось выйти, в зловонных водах которого мне больше не хочется радостно плескаться наравне с другими.
Хотя, неверно и ложно и это: как же я "не принимаю участия" в этом "потоке", если краду у зубастого менеджера золотую ручку, вымениваю ее на табак и траву, которую прячу под наволочкой с согласия тюремного служащего под названием Сучка, — да и вообще записываю одно за другим эти слова.
Всякая ли жизнь является томительной ложью, или только моя?

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau