homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная

Часть III — НАСТЯ



4

Многое изменилось с тех пор, как стало понятно, что я не представляю для общества той опасности, которая ожидалась от меня в первое время. Свидания со мной добился мой художественный менеджер, человек, все эти годы симулировавший, по мере способностей, ту же дешевую как бы отеческую заботу обо мне, что и отстраненный от своих обязанностей коррумпированный следователь: с такой теплотой он предлагал мне чашечку кофе, когда посещал я его контору, так заботливо усаживал меня в неудобное, скользкое кожаное кресло на металлической раме, так ласково предлагал моему вниманию очередной контракт, так участливо выслушивал мои рассказы из личной и творческой жизни... Его теплота и заботливость достигли небывалого пика в ту короткую пору моего художественного успеха, когда внимание западного любителя живописи было привлечено российскими событиями политического характера, и коллекционировать русские полотна стало вдруг чрезвычайно модно. Когда же мода на русские краски прошла, что случилось достаточно быстро, упал и высокий накал его искренних симпатий ко мне.
И вот он пришел, гоня перед собой цунами неподдельного сочувствия, которым бы меня обязательно смыло, закружило и унесло на многие километры, если бы я вовремя не ухватился за подлокотники деревянного стула, на котором сидел в скромном зале ожидания тюремных посетителей.
В общем, ему требовалась моя помощь в связи с тем шквалом (опять-таки морская терминология) интереса к предметам моего творчества, обрушившимся на его слабые плечи одновременно со всех уголков нашей планеты: и Соединенных Штатов Америки, и Канады, и даже Японии, а о Европе и говорить не приходится. Как странно: для всех я стал вдруг интересен. Еще вчера (выражаясь фигурально) мои картины были не нужны никому и бесплатно, служили мусором, напрасно занимавшим драгоценное пространство складских помещений третьеразрядных галерей, — а сегодня те же картины идут за сумасшедшие деньги, больше того, почти все распроданы... Я — один из самых известных и покупаемых художников мира! Три картины приобретены тем самым знаменитым музеем мира, чьи классические колонны известны каждому школьнику и куда еще вчера попасть мне возможно было только за деньги, только в качестве рядового посетителя, только с билетиком в руках и настоятельной просьбой не делать фотографических снимков со вспышкой, нарушающих сохранность драгоценных полотен всемирно-исторических мастеров прошлого и настоящего.
"Спящая в маках", если не изменяет мне память, таково общее название и настроение тех трех полотен, на которых, страдая от своего неумения и мучительной грубости души и рук, я пытался изобразить тончайшую, совершенно немыслимую, хрупкую и чистую красоту до сих пор священной моему сердцу первой моей возлюбленной, прекрасной девочки четырнадцати лет, — как наблюдал ее некогда спящей под золотым, бескрайним небом в золотом и не менее бескрайнем поле, настолько бескрайнем, что ей можно было спать, утомленной моей неутолимой любовью, не задумываясь о своей наготе, не боясь быть увиденной кем-либо, кроме меня, навечно запечатлевшим в своей душе тонкий очерк ее бледных, прозрачных, полуоткрытых во сне губ, слабые, почти неуловимые, ритмические движения настолько впалого, что почти несуществующего и, скорее, подразумеваемого живота, нежный профиль тогда совсем еще детского лица, вольную тяжесть обеих грудок, стремившихся к земле (в особенности, правой, — потому что лежала она больше на правом боку), острую тазовую кость, по-детски тонкую, но в то же время по-женски стройную ногу (левую, как мне не изменяет память), коленкой подтянутую к груди, нежнейший и, в общем, невыразимый никакими человеческими словами округлый абрис согнутого бедра, бесконечно целованный мною и до ее сна, и после, а в особенности — во время. Спала она не долго, не более получаса, но из-за внезапно охватившего меня к истечению этого времени острого одиночества, сегодня я мог бы сравнить ее сон, по крайней мере, с вечностью. Начинающему художнику сложно передать вечность на холсте с помощью красок и кисти, вот я и сократил ее до символического протяжения одного дня: утра, полдня и вечера, — запечатлев ее, мою самую первую, по мере слабых, ограниченных, бессильных возможностей передать священную красоту спящей девочки, подарившей мне на весь остаток жизни ровным счетом столько же счастья, сколько и несчастья. Проснулась она не от прикосновений к своей коже моих нежных губ, за месяцы нашей жаркой любви ставших неотъемлемой частью каждой из наших встреч, а от маленького, черного, предприимчивого муравейчика, надумавшего, бойко шевеля усиками, заползти в ее приоткрытые губы. Из чисто детского любопытства я не стал мешать ему. Она села, мутными спросонья глазками глядя на меня, за несколько раз выплюнула дерзкое насекомое (вслепую разыскав его во рту языком), сказала: "Дурак" — и от души шлепнула меня, лежавшего рядом, по голой спине. Гораздо позже, повзрослев настолько, чтобы понять все безграничие ее дара мне, обычному, вполне ничтожному подростку, научившей меня нежности, любви и красоте, я, лишь только почувствовал мало-мальски достойную ее способность передавать чувства красками, написал эту маленькую серию из трех простеньких картин, разбавив золото злаков, давших нам в тот незапамятный день убежище, слабенькими, чахлыми, дикими и неокультуренными маками, какими они и росли в то время в наших краях на пшеничных полях.
Ну и ладно о грустном.
В связи с тем, что я отказался от гонораров, у него возникли непреодолимые сложности финансово-фискального характера. Кто же теперь все-таки собственник картин? От чьего имени составлять фактуры? Кому выплачивать авторскую долю? Перед кем отчитываться? И еще масса других, сегодня забытых мною проблем.
Может быть, мое величество передумает? — заботливо, но с некоторым опасением в глубине обычных, почти ничем не примечательных светло-карих глаз, — передумает и согласится принимать гонорары? Нет? В таком случае, было бы проще отписать мои авторские права на его имя, что и облегчит, и прояснит, и его и меня, поставит все на свои места, а потом, а потом, когда я выйду и все разрешится, когда все образуется, вот тогда-то и будет суп с котом.
Особый контракт на предоставление ему всех авторских прав на охваченные предыдущими двухсторонними соглашениями работы лежал в его портфеле. Я подписал его с одной только мыслью: как можно скорее закончить наше свидание и не видеть этого художественного подонка больше никогда в своей жизни.
Он был любителем дорогих и добротных вещей. Вот и ручка, которой я подписывал отречение, оказалась на редкость хороша. Мне подумалось: что бы он сделал, положи я эту прекрасную ручку в карман своего облезлого халата, который не стоит и кончика ее золотоносного пера с причудливым граненым орнаментом? Вспрыгнет на ноги и, зарычав, бросится доставать из моего кармана похищаемую собственность? Вызовет полицию (благо, что находились мы в самом ее гнезде)? Больно ударит кулаком в лицо, прижмет, как ядовитую змею, к земле ботинком и самостоятельно достанет ручку из кармана?
Я сожалею об этом сейчас, но тогда мне показалось это забавной шуткой, я не смог удержаться... Он растерянно проводил ручку глазами, поморгал на карман чуть выпученными от изобилия жизненной энергии глазами, но взял себя в руки, оставалась еще пара нерешенных вопросов, отвечая на которые, забыл о присвоенной ручке и я. В тот день я подарил ему массу денег (сколько точно, мне не известно); надеюсь, он простит мне эту дурацкую шутку.
Если я и буду заниматься живописью, я стану делать это не так, как в прошлом. Как именно, я не знаю, знаю только, что все будет не так.
Пишу это, и мне становится странно: еще вчера я твердо решил, что заниматься мазней на потеху тупой публики больше не буду, — а вот сейчас думаю: "если", "стану делать это не так", "иначе". Как жалок человек даже в самых жарких и искренних своих порывах! Какая гадость, какая слизь, какая низость и слабость, какая неистребимая потребность самолюбования. И вот опять-таки, почему я говорю "человек", когда речь идет обо мне одном, конкретном и отдельном существе, конкретной свалке душевного и духовного безобразия. Что знаю я о других, от которых всю жизнь мне хотелось только одного: одной только бескорыстной помощи, одного только самозабвенного мне служения.
С другой стороны, дорогую ручку на следующий же день я поменял на десяток пачек сигарет. Так что нечего разоряться, ручка пришлась как нельзя более кстати.
Кстати, я обнаружил, что даже в таких напряженных, почти экстремальных условиях моему организму вовсе не требуется большого количества сигарет. Важным оказалось не их число, а внимание, уделяемое каждой сигарете, каждой затяжке. Можно скурить пачку, не получив от никотина никакого удовольствия, а можно обойтись в день тремя сигаретами, не почувствовав себя ни обездоленным, ни лишенным элементарных радостей, ни нищим бывшим художником, бывшим мужем красивой женщины, бывшим полноправным членом мирового сообщества.
От красивых ручек — два шага до красивых ножек. Мысль необыкновенной глубины. Мне хотелось бы записать несколько слов о своем адвокате.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau