homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная

Часть III — НАСТЯ



17

Через день было воскресенье. Когда я в последний раз был на улице? Сложно сказать. Неделю, две, три назад... Однообразные дни и ночи так похожи друг на друга, что, обращаясь назад, сложно представить себе точную перспективу времени. То, что сегодня было воскресенье, я знал не потому, что был поклонником календаря, а потому, что позавчера, прощаясь со мной, ты сказала: в понедельник, через три дня. Путем математических вычислений (вычитание, сложение) я установил, что дело было в пятницу, вслед за которой наступила суббота, а затем — воскресенье, а назавтра последует понедельник.
Я не любитель этих угрюмых обобщенных прогулок под казенным куском неба, но тут пошел, потому что от чрезмерного за последнее время недостатка движения болели ноги.
Я стоял посредине двора, глядя под ноги и жалея, что вышел, когда ко мне подошли и тронули меня за руку. Это был не знакомый мне близко, хотя известный в лицо коллега из заключенных. Он мне сказал по-английски: "Читай". Почему по-английски? И почему письмо, переданное им, было тоже составлено на английском, ведь в этом была некоторая доля риска, что не пойму я его? Мой первый, родной и любимый язык — великий и могучий русский; за ним следует нидерландский, принадлежавший моей бывшей жене, — положение и раны которой мне так хорошо известны после трех дней секрета и десяти минут беседы с адвокатом; за ними в языковом строю с различной степенью бодрости марширует несколько славянских языков, — и только на самом предпоследнем месте, прихрамывая, движется английский язык. Демонстрацию замыкает, замотанный в сине-бело-красные бинты, кривой и калечный французский.
"Душа моя", — начиналось письмо.
Я посмотрел на англичанина, неприветливого, чрезмерно высокого и непропорционально сложенного человека, у которого могучая верхняя часть организма в сравнении с ее нижним сегментом (ногами) казалась надутой воздухом, каким-то воспаленным нарывом, недоброкачественно продуманной опухолью.
Подул ветерок, и англичанин, заложив руки в карманы, зябко поежился.
"Душа моя, наша последняя встреча произвела на меня такое неизгладимое впечатление, что теперь мне будет очень обидно, если она не повторится более никогда. Кстати, ты наверное, интересуешься, почему я пишу это письмо не своею собственной рукой? А как же мне писать, если мой указательный палец правой к тому же руки..."
Я опустил письмо.
"Вопросы?" — произнес человек, потому что я, как оказалось, смотрел на него. Что там было дальше, в этом идиотическом письме?
"... что тебе подтвердит податель сего письма, который я порезала, болит. Врач полагает, что из-за того, что я так долго тянула, произошло заражение крови и палец, возможно, придется ампутировать. А все занятость, все отсутствие времени. Ты можешь себе представить, как я надеюсь, что это не так. Завтра я думаю пойти к другому врачу, но если и его заключение будет таким же, то ждать больше нельзя: по мнению моего лечащего врача, заражение может продвинуться дальше, по всей руке, и ты сам понимаешь, что последует за этим. Так что, мой совет на будущее: не теряй времени".
За этим следовали и еще какие-то слова, но я, прочтя письмо до последнего, а затем и перечитав его раза два, окончания не запомнил. Помню только, что в стилистическом отношении оно было не просто хуже, а гораздо хуже, нежели начало, — словно весь небогатый умственный запас писавшего до последней капли был исчерпан вступлением. Разумеется, это письмо не могла ни написать, ни продиктовать, ни даже придумать ты, такая умная, такая тонкая девушка.
И надо же, как получилось: сегодня я уже был убежден, что с тобой была связана вся дальнейшая моя судьба. Возможно, я ошибался, приняв, как это называется, желаемое за действительное, но мне думалось, что весь предстоящий мне жизненный путь пройду вместе с тобой. Если раньше я не позволял себе думать о тебе, а если и получала моя мысль разрешение, то временное и весьма ограниченного характера, — так, чтобы ею и тебя не задеть, что ли, не запачкать, да и самому не привыкнуть, как привыкаешь к наркотическим препаратам, — одним словом, если раньше было так, как я только что описал, то сегодня я думал о тебе вовсю, раскрыв все мысленные люки, двери, калитки, ворота, шлюзы и окна, чего не позволял себе раньше, не забывая, во-первых, о вине, прилипшей ко мне в прошлой жизни, во-вторых, о замужнем твоем положении, в-третьих, о твоем ребеночке. Перечисление я мог бы продолжить, у меня было еще и в-четвертых, и в-пятых, и даже в-шестых.
Столько времени боясь и мечтать о тебе, с позавчерашнего дня я начал считать тебя своей собственной. Вот поэтому страх потерять тебя оказался сейчас самым главным моим чувством; он, как случается в редкие минуты жизни, ослепил меня, лишил на какое-то время способности думать, — в том числе, возможности сообразить, что информация, изложенная в письме, могла не соответствовать действительности, что неизвестные пытались меня обмануть, надеялись испугать, представляя твое положение в неверном свете, хотели меня подтолкнуть к признанию...
Как бы там ни было, но прежде, чем способность сколько-нибудь здраво размышлять вернулась ко мне, я бил человека, доставившего мне письмо якобы от тебя, — от неожиданности не защищавшегося и не отвечавшего мне первое время; первый удар был самым удачным, я попал ему в нос, оказавшийся слабым и легкокровоточащим.
Если бы дело происходило на боксерском ринге, и были мы освещены светом прожекторов, окружены канатами толщиною в руку, а за ними — внимательными рефери, то в эти первые секунды счет был бы сухим, как пустыня Гоби, и, несомненно, в мою пользу. Вполне возможно, что тренерский состав, заботясь о здоровье и дальнейшей профессиональной карьере моего противника, выбросил бы на ринг полотенце с просьбой окончить поединок незамедлительно.
Однако, вокруг нас не было канатов, не было рефери, вялое, фламандское зимнее небо по необходимости заменяло торжественный свет прожекторов, и большинству зрителей захотелось вступиться за моего противника. Меня почти сразу сбили с ног, но, в нарушение всех спортивных правил, бой не прекращался, мне не предлагали подняться, никто (упав на колени, выбрасывая вверх пальцы и брызгаясь слюной) не отсчитывал время нокдауна, удары сыпались со всех сторон, как сыплются спелые яблоки с тонкоствольной яблони, сотрясаемой детьми — грабителями огородов, и я, разумеется, не видел, кто именно меня бил, а кто, любопытствуя, просто стоял в стороне.
Я держался за сознание до того самого неприятного мгновения, когда — как в детстве, после известного прыжка в воду с вышки — терпеть не только не было сил, но и не имело смысла. Я уже описывал, как, дергаясь под водой, я переворачивался лицом то к поверхности, то ко дну, что радикально меняло направление бега воздушных пузырьков: когда я тонул лицом ко дну, пузырьки, как им и следовало, поднимались наверх; когда же меня переворачивало пузом к небу, то отчего-то начинало казаться, что пузырьки падают вниз, в то время как сам я поднимаюсь на дно. Очень неприятная, тошнотворная игра вышедших из-под контроля органов равновесия (если не ошибаюсь, какой-то жидкости за какими-то ушными перегородками).
Если постараться воспроизвести тот последний countdown, обратный отсчет времени, предшествующий отправке состава моей жизни к следующей остановке, то числу "пять" будет соответствовать треск моих ребер под ногами прыгающего по мне, как будто грудь моя — гимнастический трамплин, а он — прилежный спортсмен, отрабатывающий положенное тренером число упражнений. Цифре "четыре" — успокоительная мысль о том, что письмо, конечно же, было фальшивкой и ты, душа моя, под надежной защитой своего мужа. Под цифрой "три" в каталог воспоминаний навечно занесена рука, ловившая среди многочисленных бивших, старавшихся ударить или же попросту стоявших вокруг меня ног, листок бумаги, брошенный мною на землю. "Два" — пальцы схватили письмо. "Один" — и рухнул, провалился уже неровный строй верных мне до последнего ребер. В самой окончательной капле живого сознания навсегда отразилась следующая комбинация объектов: простая кирпичная стена, в стене дверь, в двери, согнувшись на бегу, смешно раззявив рот, с испугом на некрасивом своем бабьем, жабьем лице, смотритель Йозеф, торговец мелким товаром, иногда и в рассрочку, обладатель золотой с точеным орнаментом автоматической ручки. Меня бы не удивило, если бы сгоряча досталось и ему, неосторожно и поздно, так поздно, подумать только, так непоправимо поздно бросившемуся на мою защиту. Спаситель мой, с какой же лестницы пришлось тебе спускаться на этот раз?

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau