homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная

Часть III — НАСТЯ



16

Если бы я не был заранее предупрежден, что на карантин (или, как это именовалось на местном юридическом диалекте, на "содержание в секрете") мне было отведено три дня, я мог бы подумать, что это один и тот же день так затянулся, мутный, пасмурный, перемежаясь тяжелыми урывками сна, в бесконечных разговорах с неприветливыми людьми, которым государство платило заработную плату именно с тем, чтобы они не верили ни единому сказанному мною слову. Как бы им ни хотелось, в смерти моей жены и ее плодотворного друга они не могли обвинить меня. Им мечталось лишь подтолкнуть меня к мысли о том, что я либо организовал это преступление, либо по крайней мере ведал о том, что оно готовится. Так что три секретных дня были тяжелы не только для меня, но и для них; как знать, возможно, для них еще тяжелей: ведь им не удалось ни сломать меня, ни приблизиться к разгадке преступления.
Как только секрет был снят, мне было положено встретиться с адвокатом. Мое дело, неподвижно лежавшее столько времени, словно для отвода глаз прикинувшись мертвым, вдруг не просто зашевелилось, а разом поднялось на дыбы. Сколько, мне говорили, в нем образовалось томов? Более ста. Том — это толстая черная папка с металлическими ушками внутри, на которые цепляются пробитые скоросшивателем страницы бумаги либо со стенограммами моих интервью, либо с показаниями свидетелей, либо достижениями судебно-медицинской экспертизы, а то и прозрачными целлофановыми пакетиками с фотографическими изображениями, пробами почвы, планами местности, какими-то волосками, частичками ткани, прочей чепухой... Одним словом, всякий, даже далекий от юриспруденции человек с небогатым воображением может легко представить себе, как выглядит подобный том и для чего предназначается.
У нее с собой было сразу несколько папок, содержимое которых мне было необходимо просмотреть. Она страшно торопилась, записывая мои ответы, у нее дрожали пальцы, а с пальцами и кольца на них, и ручка, и золотой браслетик, сползший по тонкой руке на самое запястье, и золотые же часики. Она хмурилась, морщила лоб; мне кажется, что я уловил легкий запах ее пота, как это бывает даже с самыми чистоплотными людьми в моменты острого волнения.
Когда же она остановится для того, чтобы заговорить о том, что собирался обдумать я в эти дни?!
Однако, минуты, отведенные нам на свидание, стремительно истекали. Как знать, может, все мое будущее чрезвычайно зависело от того, что мне станет известно, в каком положении относительно друг друга находились в гостиной стулья, вазы, декоративные сухие снопики цветов, как был перевернут один стол, а второй остался стоять на месте, но был усыпан пеплом и залит какой-то жидкостью; как были связаны руки у одного, как у другой, что именно из вещей было — или могло оказаться — похищенным. Небольшой несгораемый шкафчик, встроенный мною самим в стену, был пуст. Впрочем, так же пуст, как и до этого: у моей жены никаких драгоценностей, кроме меня, не было.
Я понимал, что вопросы, интересующие ее, в создавшейся обстановке важнее того, о чем мне хотелось поговорить с ней сегодня: тянул я три месяца, потерплю и еще три дня и три ночи до следующей встречи, стало быть, в понедельник. В спешке она, случалось, сбивалась на родной ей английский.
Вот, на самой границе нашего времени взглянув на часы, она закрыла папку, переведя дыхание.
— Виктор, что ты привез с собой из Москвы? — спросила она, вдруг спустившись с пьедестала торжественного личного местоимения множественного числа.
Вопрос (или трогательный переход на новую форму местоимения) был настолько неожиданным, что я не сразу нашелся, как ответить. Поэтому она повторила:
— Что ты привез с собой из Москвы?
— Ты ведь знаешь.
Хотя, нет, она не знала, а если знала, то не от меня. Мы с ней об этом не говорили. Я писал об этом в дневнике.
Я ответил, неловко назвав предмет одним словом, — тем словом, которым он, в сущности, и назывался. Неловким было не слово, а все связанные с ним обстоятельства.
— Да-да, — произнесла она, глядя мимо меня в стену. — А больше ничего?
Нет, ничего особенного. Личные вещи. Ножик. Ничего особенного.
— Мне очень нужно, чтобы ты хорошо вспомнил. Кроме личных, твоих собственных вещей, у тебя ничего с собой не было?
Нет.
— Тебе никто не передавал с собой посылки, передачи, пакета? Свертка?
Нет.
— Книг? Конфет? — с непонятной мне, жаркой надеждой спрашивала она. — Не знаю... Радиоприемника? Коробки с одеждой, обувью?.. Это точно?!
Это абсолютно точно. Точно до последней степени.
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Когда это было?.. Несколько дней назад ко мне приходил человек. Он сказал, что ты у него что-то украл.
— Украл? — повторил я.
— Да. Что ты не вернул ему того, что привез из Москвы.
— Какая ерунда... Он не сказал, что он имел в виду?
Она глубоко вздохнула:
— Сказал.
— Что?
— Алмазы.
— Опять алмазы! Значит, они приходили и к тебе?!
— И к тебе тоже? Здесь? В тюрьме?
— Да.
— И у тебя их, конечно же, нет? — сказал она, имея в виду, конечно же, алмазы.
— Нет. Я не представляю, о чем разговор, что произошло и почему вдруг все требуют от меня каких-то алмазов!
— Что значит "все"?
— Ты, Свен... Бывший следователь, как его... Этот, усатый...
— Я от тебя ничего не требую, Господи...
— Может быть, это какое-то недоразумение?
— Недоразумение, — повторила она. — Недоразумение. Я боюсь, что именно из-за этого и погибла твоя жена.
— Ты думаешь?
— Я, конечно, могу ошибаться. Но почему ее пытали, и так жестоко пытали? Почему на ее глазах пытали ее друга?! Почему не сняли с нее золотых колец, почему оставили на ней брошь с бриллиантом? Почему в саду вырыты ямы, как будто искали что-то, зарытое в земле?
— Тебе угрожали?
— Да.
— Как именно?
Она посмотрела на часы.
— Сейчас это не важно.
Она закрыла лицо руками, а когда убрала их, в ее глазах как будто стояли слезы.
— У меня выломали дверь... Рылись в моих бумагах. Украли мою фотографию.
— Фотографию?
— Да.
— Зачем?
Она пожала плечами: она не знала.
Мы одновременно обернулись к дверям: тюремный сотрудник, стоящий в дверном проеме, выразительно похлопал себя по часам.
— Время, — сказал он.
— Мне пора, — сказала она.
— Тебе пора, — повторил я.
Она разом сгребла папки и бумаги в портфель.
— Что мне делать? — спросил я.
— Пока ничего. Если все так, как мне кажется, то безопаснее, чтобы они думали, что алмазы у тебя... Пока они так думают, с тобой все будет в порядке.
— Какая ерунда... А с тобой?!
Она усмехнулась.
— Я одна никуда не выхожу: меня сюда привез муж, сидит и ждет в машине.
Порывисто взяла меня за руку, сильно сжала мне пальцы.
— Подожди три дня, потерпи, — прошептала она; ее рука дрожала в моей.
Я погладил ее по раскрытой ладони, она вздрогнула и убрала руку, оглянувшись на человека в дверях.
Встала на ноги.
— Ладно, я пошла.
Встал на ноги и я.
Забыла пальто, вернулась, прошла мимо меня к столу, сняла его со спинки стула, перекинула через руку. Портфель полон бумаг.
Нахмурившись, как от боли, взглянула на меня, проходя к двери.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau