16

Если бы я не был заранее предупрежден, что на карантин (или, как это именовалось на местном юридическом диалекте, на "содержание в секрете") мне было отведено три дня, я мог бы подумать, что это один и тот же день так затянулся, мутный, пасмурный, перемежаясь тяжелыми урывками сна, в бесконечных разговорах с неприветливыми людьми, которым государство платило заработную плату именно с тем, чтобы они не верили ни единому сказанному мною слову. Как бы им ни хотелось, в смерти моей жены и ее плодотворного друга они не могли обвинить меня. Им мечталось лишь подтолкнуть меня к мысли о том, что я либо организовал это преступление, либо по крайней мере ведал о том, что оно готовится. Так что три секретных дня были тяжелы не только для меня, но и для них; как знать, возможно, для них еще тяжелей: ведь им не удалось ни сломать меня, ни приблизиться к разгадке преступления.
Как только секрет был снят, мне было положено встретиться с адвокатом. Мое дело, неподвижно лежавшее столько времени, словно для отвода глаз прикинувшись мертвым, вдруг не просто зашевелилось, а разом поднялось на дыбы. Сколько, мне говорили, в нем образовалось томов? Более ста. Том — это толстая черная папка с металлическими ушками внутри, на которые цепляются пробитые скоросшивателем страницы бумаги либо со стенограммами моих интервью, либо с показаниями свидетелей, либо достижениями судебно-медицинской экспертизы, а то и прозрачными целлофановыми пакетиками с фотографическими изображениями, пробами почвы, планами местности, какими-то волосками, частичками ткани, прочей чепухой... Одним словом, всякий, даже далекий от юриспруденции человек с небогатым воображением может легко представить себе, как выглядит подобный том и для чего предназначается.
У нее с собой было сразу несколько папок, содержимое которых мне было необходимо просмотреть. Она страшно торопилась, записывая мои ответы, у нее дрожали пальцы, а с пальцами и кольца на них, и ручка, и золотой браслетик, сползший по тонкой руке на самое запястье, и золотые же часики. Она хмурилась, морщила лоб; мне кажется, что я уловил легкий запах ее пота, как это бывает даже с самыми чистоплотными людьми в моменты острого волнения.
Когда же она остановится для того, чтобы заговорить о том, что собирался обдумать я в эти дни?!
Однако, минуты, отведенные нам на свидание, стремительно истекали. Как знать, может, все мое будущее чрезвычайно зависело от того, что мне станет известно, в каком положении относительно друг друга находились в гостиной стулья, вазы, декоративные сухие снопики цветов, как был перевернут один стол, а второй остался стоять на месте, но был усыпан пеплом и залит какой-то жидкостью; как были связаны руки у одного, как у другой, что именно из вещей было — или могло оказаться — похищенным. Небольшой несгораемый шкафчик, встроенный мною самим в стену, был пуст. Впрочем, так же пуст, как и до этого: у моей жены никаких драгоценностей, кроме меня, не было.
Я понимал, что вопросы, интересующие ее, в создавшейся обстановке важнее того, о чем мне хотелось поговорить с ней сегодня: тянул я три месяца, потерплю и еще три дня и три ночи до следующей встречи, стало быть, в понедельник. В спешке она, случалось, сбивалась на родной ей английский.
Вот, на самой границе нашего времени взглянув на часы, она закрыла папку, переведя дыхание.
— Виктор, что ты привез с собой из Москвы? — спросила она, вдруг спустившись с пьедестала торжественного личного местоимения множественного числа.
Вопрос (или трогательный переход на новую форму местоимения) был настолько неожиданным, что я не сразу нашелся, как ответить. Поэтому она повторила:
— Что ты привез с собой из Москвы?
— Ты ведь знаешь.
Хотя, нет, она не знала, а если знала, то не от меня. Мы с ней об этом не говорили. Я писал об этом в дневнике.
Я ответил, неловко назвав предмет одним словом, — тем словом, которым он, в сущности, и назывался. Неловким было не слово, а все связанные с ним обстоятельства.
— Да-да, — произнесла она, глядя мимо меня в стену. — А больше ничего?
Нет, ничего особенного. Личные вещи. Ножик. Ничего особенного.
— Мне очень нужно, чтобы ты хорошо вспомнил. Кроме личных, твоих собственных вещей, у тебя ничего с собой не было?
Нет.
— Тебе никто не передавал с собой посылки, передачи, пакета? Свертка?
Нет.
— Книг? Конфет? — с непонятной мне, жаркой надеждой спрашивала она. — Не знаю... Радиоприемника? Коробки с одеждой, обувью?.. Это точно?!
Это абсолютно точно. Точно до последней степени.
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Когда это было?.. Несколько дней назад ко мне приходил человек. Он сказал, что ты у него что-то украл.
— Украл? — повторил я.
— Да. Что ты не вернул ему того, что привез из Москвы.
— Какая ерунда... Он не сказал, что он имел в виду?
Она глубоко вздохнула:
— Сказал.
— Что?
— Алмазы.
— Опять алмазы! Значит, они приходили и к тебе?!
— И к тебе тоже? Здесь? В тюрьме?
— Да.
— И у тебя их, конечно же, нет? — сказал она, имея в виду, конечно же, алмазы.
— Нет. Я не представляю, о чем разговор, что произошло и почему вдруг все требуют от меня каких-то алмазов!
— Что значит "все"?
— Ты, Свен... Бывший следователь, как его... Этот, усатый...
— Я от тебя ничего не требую, Господи...
— Может быть, это какое-то недоразумение?
— Недоразумение, — повторила она. — Недоразумение. Я боюсь, что именно из-за этого и погибла твоя жена.
— Ты думаешь?
— Я, конечно, могу ошибаться. Но почему ее пытали, и так жестоко пытали? Почему на ее глазах пытали ее друга?! Почему не сняли с нее золотых колец, почему оставили на ней брошь с бриллиантом? Почему в саду вырыты ямы, как будто искали что-то, зарытое в земле?
— Тебе угрожали?
— Да.
— Как именно?
Она посмотрела на часы.
— Сейчас это не важно.
Она закрыла лицо руками, а когда убрала их, в ее глазах как будто стояли слезы.
— У меня выломали дверь... Рылись в моих бумагах. Украли мою фотографию.
— Фотографию?
— Да.
— Зачем?
Она пожала плечами: она не знала.
Мы одновременно обернулись к дверям: тюремный сотрудник, стоящий в дверном проеме, выразительно похлопал себя по часам.
— Время, — сказал он.
— Мне пора, — сказала она.
— Тебе пора, — повторил я.
Она разом сгребла папки и бумаги в портфель.
— Что мне делать? — спросил я.
— Пока ничего. Если все так, как мне кажется, то безопаснее, чтобы они думали, что алмазы у тебя... Пока они так думают, с тобой все будет в порядке.
— Какая ерунда... А с тобой?!
Она усмехнулась.
— Я одна никуда не выхожу: меня сюда привез муж, сидит и ждет в машине.
Порывисто взяла меня за руку, сильно сжала мне пальцы.
— Подожди три дня, потерпи, — прошептала она; ее рука дрожала в моей.
Я погладил ее по раскрытой ладони, она вздрогнула и убрала руку, оглянувшись на человека в дверях.
Встала на ноги.
— Ладно, я пошла.
Встал на ноги и я.
Забыла пальто, вернулась, прошла мимо меня к столу, сняла его со спинки стула, перекинула через руку. Портфель полон бумаг.
Нахмурившись, как от боли, взглянула на меня, проходя к двери.