homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная

Часть III — НАСТЯ



15

Тем очень давним, ярким, радостным, солнечным днем, до предела наполненным изумрудом, как наполнена изумрудом, если смотреть через нее на солнце, горящая капля росы, стекающая по шершавой с исподу травинке, нас было у озера четверо. На верхнюю площадку, с которой мне предстояло прыгнуть в озеро, забрались только трое из нас: на последних пролетах лестницы не было ограждения, узкие деревянные ступени круто поднимались вверх, вышку под ногами не то на самом деле качало, не то так казалось от легкого головокружения, вызванного высотой, страхом и связанным с ним восторгом, да поташнивало от незрелых яблок, сорванных в заброшенном огороде, выходившем валким забором на самый берег, съеденных немытыми. Мой будущий спаситель, испугавшись опасности предприятия, остался на предпоследней, средней площадке вышки, к которой вела полноценная лестница, огражденная прочными поручнями. Сквозь перекладины лестницы я видел его лицо, запрокинутое вверх, ко мне: разинутый рот, свежая царапина на щеке и пятно запекшейся грязи под ней (упал в кусты с велосипеда), успевшие отрасти и выгореть за начало летних каникул волосы, порывом легкого ветерка упавшие на глаза и убранные с глаз движением головы, — руки были заняты, руками он держался за поручни, вцепившись в них настолько крепко, словно держался не только за себя, но и за нас, думая восполнить этим нашу беззащитность на лестнице наверху.
Мне представлялось, что поднимусь я по лестнице, презирая опасность и предательское отсутствие перил, прямо и очень ровно, — но быстро понял, что ноги мои не были согласны с этим решением и попросту отказывались нести меня в одиночку, так что продолжить движение можно было только на четвереньках, помогая ногам руками. Если бы не карабкались за мною двое моих друзей (так же, как и я, на четвереньках), я бы давно спустился назад. Но — с дружками за спиной — спуститься означало испугаться, навеки себя опозорить, и вот, преодолев одну за другой все ступеньки, в том числе и последнюю, я был наверху, почти на небе у самого солнца, на отчаянно дрожащих ногах я пытался разогнуться и встать во весь рост на верхней площадке, узкой, в два детских шага шириной, а длиной не более трех метров. По всей видимости, взгляду спокойного наблюдателя с вышки открылась бы удивительная перспектива множества озер, больших и малых, окруженных насыщенной зеленью осоки и камыша, хвойных и лиственных, а проще — смешанных лесов, с вкраплениями дач и домов, плодоносящих садов, несжатых полей, перетянутых ремнями дорог, наполненных солнечной пылью лесных полян и лужаек, с темно-зеленой каймой у далекого горизонта, — по мере удаления от которого небо становилось все чище, насыщеннее, вместе и темнее и прозрачнее. Мне же виделась только деревянная, узкая дорожка открытой всем ветрам площадки, ведущей к ужасно далекой и черной воде. Сделав по направлению к ней пару шагов, шажков, их имитации, я лихорадочно соображал, как направить детскую судьбу по другому пути, как отказаться от совершенно бессмысленного, никому не нужного прыжка в воду. Оглянувшись назад, я видел, как один за другим на площадку взобрались два моих спутника, напуганных не меньше моего. "Ну, что?" — сказал я, чувствуя странную сухость во рту. Принимая во внимание общий испуг и частичное достижение цели (мы были наверху, дальше лезть было некуда), но самое главное, конечно же, страх, которого было так много, что с избытком хватило на всех, можно было предложить всем вместе, организованно и незамедлительно спуститься вниз, забыть о непродуманном обещании сверзиться в воду "с самой верхотурины", великодушно простить хвастуна, — да и заняться рыбной ловлей, которой, собственно, и объяснялось наше присутствие на этом озере возле никому не нужной, ветхой и заброшенной прыгательной вышки.
Но в тот самый момент, когда мои губы уже почти приняли форму, необходимую для произнесения, скажем, звука "в", открывающего собой слово "вниз", произнесенное с вопросительной интонацией (причем, с вводным вопросом вся фраза выглядела бы таким образом: "Ну что? Вниз?", — и понимай ее как хочешь: прыгнем все вместе, спустимся все вместе вниз по лестнице), в этот самый злополучный момент над досками площадки показалась еще одна детская голова, о присутствии которой, надо же, я совершенно забыл, за которой последовала шея, плечи, тощая, впалая грудь, ручки-плети; вот на площадку ступили босые ноги, вот перешагнули через первых двух моих спутников.
Вот он, мой злой гений, прошел к самому краю площадки, вот, презирая опасность, плюнул вниз. Вот оглянулся на меня, в улыбке показывая свои острые детские зубы. Вот произнес ослепившее меня огнем стыда насмешливое слово, в то время понятное каждому мальчишке, а сегодня — не знаю, не знаю...
Не ответив, точно экономя и без того утекающие из каждой моей поры силы, я пошел к краю, с которого предстояло мне прыгнуть. Упал на четвереньки: показалось, что от неосторожных шагов вышку подо мной закачало, как шаткий стул. За спиной засмеялись, я поднялся, отряхнул ладони, сплюнул (причем, более чем убежден, что плевка не получилось), а через два шага увидел прямо под собой воду. Того шума в ушах, последовавшего за прыжком, мне не передать никакими словами.
Из четверых, а не троих, как представлялось мне при поверхностном воспоминании этого случая, дружков, я до сих пор помню каждого. Само собой разумеется, мы не общаемся многие годы, но приблизительные контуры их судеб мне все же известны. Один из них преподает школьникам историю, другой стал не то геологом, не то геодезистом (если это не одно и то же). Тот наглый мальчишка, плюнувший с вышки, увлекся алкоголизмом. А мой спаситель, как я уже писал, умер. Его нет больше с нами.
Как выяснилось по мере взросления, со смертью близких или даже просто хорошо знакомых людей сложно смириться, особенно поначалу, когда выход знакомых из жизни еще внове, пока к нему не выработалась привычка (как вырабатывается, например, привычка к боли, всякий раз вызывавшей в детстве, особенно в раннем, жуткие слезы).
С его смертью мне не удается смириться до сих пор. Будучи инженером, он как-то упал со строительных лесов, увлеченный в падение своим неловким соседом, потерявшим равновесие, оступившимся и полетевшим вниз, ухватившись за рукав чужого пиджака.
Рукав чужого пиджака не спас его: гофрированным металлическим листом ограды ему снесло полчерепа. Другими словами, он умер на месте, не успев испытать и доли болевых ощущений, которыми — пусть и невольно, зато как щедро! — наградил своего коллегу, моего друга.
От падения у него случилась какая-то сложная черепно-мозговая травма; вскоре он потерял сознание и в коме пролежал несколько дней. Затем понемногу и сложно начал приходить в себя. Стал узнавать окружающих, в том числе и навещавших его друзей, среди которых меня, как ни крути, не было. Одним из самых неприятных последствий падения стала эпилепсия, припадки которой начались, наверное, еще в больнице.
Вот не помню, был он уже тогда женат, или женился позднее?
Умер он через несколько лет после несчастного случая на стройке, умер, как, говорят, умирает большинство из нас: в своей собственной спальне. Жена, за что-то поссорившись с ним и перебравшись на ночь в соседнюю комнату, по ее собственному признанию слышала, как у него, у бедняги, начался эпилептический приступ, — но, из желания проучить, не стала подходить. А он задохнулся, как это случается с эпилептиками, поперхнувшись своим собственным языком.
У него остался ребенок, бывший с матерью в соседней комнате. Задам-ка я себе этот неприятный вопрос: слышал ли ребенок звуки, которыми за стеной сопровождалась предсмертная борьба, известная науке под наименованием "агония", неравное одинокое сражение ее папы со смертью за жизнь?
Надеюсь, что нет.
Что в этой связи я могу сказать о себе? Какова моя роль в этой ужасающе нелепой и трагичной смерти человека, спасшего некогда мою жизнь?
Как ни постыдно мне это признать, ровным счетом никакая. Я ни разу не посетил его могилы, я не был на его похоронах, — организованных, к слову, одним из тех, что были в тот день на вышке, не то геологом, не то геодезистом, спешно вернувшимся из далекой поездки и взявшим, как я слышал, все печальные практические и финансовые обязанности на себя. Больше того, я ни разу не видел его ребенка (мальчика или девочку, вот вопрос), не встречался с женой, не навестил его в больнице.
Нас развели обстоятельства жизни, он остался в том небольшом провинциальном городке, в котором все мы, — и учитель истории, и алкоголик, и геолог, и я, и он сам, — родились, а я уехал в столицу, сначала одну, а потом другую. Поезд моей жизни, хоть и отправлялся с того же вокзала, что и его, перешел на другие пути и покатил в дальнейшем в какую-то совсем другую, совершенно противоположную сторону.
Весь этот протяженный рассказ, наполненный запоздалыми, хотя и понятными, чувствами стыда и раскаяния, я пишу в качестве примера следующей, еще недодуманной мною до конца, так что, возможно, ошибочной и ущербной мысли.
Начиная с самых первых дней, месяцев и лет нашего существования, окружающие нас взрослые люди наполняют наши пустые головы и сердца знаниями, долженствующими облегчить, обезопасить и улучшить нашу жизнь, как детскую, так и последующую за ней взрослую. Так, учат нас различать цвета, величину и форму объектов, учат вставать на ноги и, не падая, ходить; есть ложкой, вилкой и ножом, не роняя пищи на пол, стол или одежду. Учат во время ходить в туалет, а после туалета мыть руки. Учат безопасно переходить через дорогу. Учат читать, писать и считать. Учат водить машину. Учат строить дома, любить, прощать, сморкаться в носовой платок, закрывать за собой дверь на замок, выключать на ночь телевизор, тепло одеваться зимой, писать письма, регулярно звонить, в случае недомогания обращаться к врачу. Но мне никогда не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь подумал подготовить своего ребенка к тому, что в последующей жизни может случиться так, что будет он окружен, например, сплошь людьми бессердечными, которым дела нет до его радостей, печалей, благосостояния или неблагополучия, или же, скажем, людьми нехорошими, а то и просто подонками, живущими по своей, извращенной логике, равняющимися по преступным ценностям, раз и навсегда сбивающим внутренний компас неподготовленных натур, беззащитных характеров, глупых детей, — умеющих плавать в глубокой воде, но не готовых оказаться в водовороте подонства, различающих признаки несъедобных грибов, но не знающих черт ядовитых людей.
С другой стороны, нужно ли это? Зачем пугать детей? Возможно, оно и лучше вслепую, без лишней суеты и чрезмерных предосторожностей, — ведь многим везет, может, улыбнется удача и нам? Тем более, для того, чтобы сообщить о зле, нужно знать его повадки, нужно изучить его норов, как изучают иностранный язык. А "заглянуть злу в глаза и остаться им не опаленным", или войти в огонь и выйти из него невредимым, удается редким счастливцам. Да и удается ли и счастливцам? Или, всмотревшись в бездонный черный зрачок зла, падают люди, как обожженные открытым огнем мотыльки?

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau