13

Следующие дни прошли без особых событий, не оставив в моей памяти сколько-нибудь заметного следа. Я отказывался встретиться с адвокатом не потому, что не хотел видеться с нею с постыдным синяком под глазом. Кстати, кровоподтек оказался небольшим и побаливал только в том случае, если я до него дотрагивался. Каждый день он менял свой цвет, словно никак не мог вспомнить изначального, пока наконец не вспомнил, подобрав оттенок, в точности соответствующий цвету моего лица. Свен был в отпуске, так что обменяться с ним впечатлениями по поводу произошедшего не было возможности. К слову, числился он в отпуске и в ту злополучную ночь, так что наверняка принял со сна я за него кого-то другого: мало ли в этом заведении коротко стриженой швали с ярко выраженным южно-нидерландским складом лица.
Когда я в следующий раз вошел в комнату, где проходили наши свидания, она не сразу заметила меня. Сидя ко мне вполоборота за столом, она писала что-то в своем большом блокноте с отрывными листками в клеточку, с которым обычно являлась ко мне; тонкие часики съехали на запястье, пальцы крепко сжимали черную ручку с золотыми колечками. У ее стула, как маленький сторожевой песик, дремал раскрытый портфель, а на нем шарф; моего прихода он, дурачок, не заметил. Задумавшись, она поднесла ручку к губам, подняла голову, качнув волосами и, увидев меня в дверях, вздрогнула.
— Простите, — сказал я.
— Ничего, — она смотрела на меня строго, не улыбаясь. — Вы давно здесь стоите?
— Нет, только пришел.
— Проходите, — сказала она, убирая с моего стула пальто и ногой отодвигая с дороги портфель.
Пока я подходил и садился, она закрыла и отодвинула от меня свой блокнот.
— Как вы живете?
— Как живу? — она подумала, вздохнула. — У вас-то как дела? И что у вас с глазом?
— Можно узнать, что вы писали? Или об этом неприлично спрашивать?
— Почему? — она пожала плечами.
— Если это не секрет.
— Это не секрет. Я писала письмо. Вы опоздали на...
Быстрый взгляд на часы.
— ... На целых полчаса. Надо же было как-то занять время. Говорят, это типично русская черта — постоянно опаздывать.
Вполне возможно.
— А кому письмо?
Она положила руку на блокнот, словно боясь, что я возьму его.
— Сестре.
Я не знал, что у нее была сестра.
— Младшей, старшей?
— У меня только одна, младшая.
— И о чем?
— О чем пишут письма? Ни о чем. Обо всем понемножку.
— О семье.
— Например.
— О муже.
— Например.
— О работе.
— И о работе.
— О чем еще?
Она вздохнула.
— О вас.
— Разве на наши с вами отношения не распространяется служебная тайна?
Она убрала блокнот в портфель, поставив его с другой от меня стороны стула.
— Распространяется.
— Так почему же вы пишете?
Она как будто презрительно улыбнулась:
— Вас ударили в глаз?
— Нет.
— Надеюсь, не персонал?
Я покачал головой.
Она долго смотрела на меня, я долго смотрел на нее.
— Как это типично для, по вашему выражению, наших с вами "отношений"! Я задаю вам вопрос, вы либо отнекиваетесь, либо просто не отвечаете, пытаетесь перевести разговор на другую тему. Вы считаете это нормальным?
— А вы нет?
— Знаете, я дальше так не могу. И даже не то что не могу — это попросту не имеет смысла. Ну попытайтесь войти в мое положение. Хоть на минуту взгляните на себя со стороны! Ведь вы же, в конце концов, человек с фантазией, художник! Подождите, ничего не говорите, — сказала она, раздраженно взмахнув в мою сторону рукой. — Я и без ваших слов знаю, что вы можете сказать: "Разве? Может быть. Вы так полагаете? Почему бы и нет? А разве это плохо? Возможно". Я не знаю, что вами руководит, но если вам кажется, что таким образом ведут себя умные, мужественные люди, вы ошибаетесь. И только не спрашивайте: "А кто же ведет себя таким образом?" — потому что таким образом ведут себя...
От обиды у нее сводило губы.
— Дураки, дети или...
— Мне уйти?
— Нет уж, подождите, выслушайте меня. Если уж кто-то из нас уйдет, так это я. Сколько мы с вами знакомы? Больше трех месяцев. Что мне о вас известно? Ровным счетом ничего. Что вы взяли со мной за дурацкий тон? Если бы вы могли себе представить, как все это фальшиво звучит! Вы подумайте, как я должна вас защищать, когда вы совершенно не принимаете меня всерьез?! Почему вы находите возможным писать дневник, который я обязана безропотно выносить и прятать у себя, — а вам сложно сказать мне — человеку, от которого зависит ваша судьба! — вам сложно сказать мне всерьез полслова?! Вы думаете, что ваша судьба интересует меня больше, чем вас самих?! Нет, это не правда: никого ваша судьба не интересует больше, чем вас, только вы упрямо играете какую-то роль и глупо, я повторяю, глупо не хотите этого понимать.
Мне было странно, что она способна так злиться.
— Ответьте мне хотя бы на один вопрос: закончится эта ложь когда-нибудь, и если закончится, то когда?
— Это уже два вопроса.
Она подошла ко мне.
— Встаньте.
— Зачем?
— Вы правы, можно и так, — ответила она, размахнулась и ударила меня по щеке. Удар получился неловким, не хлестким; наверное, совсем не таким совершенным и метким, как представлялось ей в ее женских мечтах. Спрашивается, для чего ей нужно было, чтобы я поднимался на ноги? Встань я, и ей было бы еще сложнее ударить меня, так как была она значительно ниже.
Для полноценной пощечины, хлесткой, обжигающей и звучной, нужно, чтобы женская ладонь была расслабленной и раскрытой, в то время как ее рука была напряжена, сжата, она ударила меня пальцами и подушечкой ладони, ее самым началом. Пощечины не получилось.
Она стояла надо мной, задыхаясь, яростно глядя на меня, а потом снова размахнулась, как неловко размахиваются все женщины, и снова ударила, — на этот раз наверняка получилось бы лучше, если бы я не остановил ее руки.
Я впервые держал ее руку. Она вырвалась, я снова поймал ее.
Она оглянулась на открытую дверь.
— Это какой-то абсурд... Господи. Это ни на что не похоже. Ну пожалуйста, я прошу вас, скажите мне, что о вас думать?!
— Думайте, что хотите.
— Я хочу вам помочь, а не просто находиться при вас, наблюдая, как вы, может быть, губите свою жизнь! Ответьте мне на самый главный вопрос, только ответьте искренне. Вы сможете?
— Я постараюсь.
— Вы — убийца? Вы действительно убили эту женщину?
— Да.
— Каким образом? Из-за чего? При каких обстоятельствах? И вообще, кто она такая? Почему вы ничего не хотите говорить об этом?!
Она ожидала ответа, я молчал.
Она качала головой, глядя на меня.
— Если то, о чем написали вы в дневнике, правда, как можете вы не понимать, что своим поведением только помогаете преступнику скрываться от наказания, может быть, продолжать свои преступления. Ведь это же так просто!
— Вы обещали не читать и не показывать дневник никому. Никому. Вы обещали.
Она опустилась на стул.
— Все это так бессмысленно. Я вам вот что скажу... В общем, если вы не станете вести себя иначе, я попросту откажусь от вашего дела. Я ничем не могу вам помочь.