homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная

Часть III — НАСТЯ



10

Тема возвращения драгоценных камней была продолжена Свеном.
— Как у тебя? — задал он свой обычный вопрос.
Все нормально.
— Здесь люди интересуются, чтобы ты отдал им камни, — и махнул рукой, как будто приглашая взглянуть на толпу интересующихся, призрачно столпившихся за его спиной.
Что?!
— Камни, — повторил он. — Алмазы.
Я только вернулся с гипнотического сеанса, того именно, на котором мне удалось вздремнуть. Психиатр не нес своей обычной чепухи; усевшись со мною рядом, он замолчал, будто забыл о моем присутствии. Вообще, мне показалось, что ему было нехорошо, словно что-то случилось в его личной, отдельной от релаксации заключенных жизни.
Свен вздохнул.
— Ну так как?
Что именно "как"?
— Что мне передать?
Передай, что хочешь.
Таким образом Свен доказал мне, что разговор с уволенным следователем не привиделся, а происходил на самом деле.
К слову, этот Свен никак не вяжется с расхожим представлением о тюремном надсмотрщике, — хронически хмуром, мрачном, жестоком, неприязненном типе, извечном недруге заключенных, гонителе свобод и читателе газет со связкой ржавых ключей на металлическом кольце. Попытаюсь вкратце описать его внешность.
Хотя Свен не красив, его лицо ни в ком не вызовет отвращения. Более того, я убежден, что с точки зрения широких масс представительниц слабого пола — особенно из числа разведенных и одиноких матерей, которым перевалило за тридцать, а тем паче за сорок или пятьдесят, — он и вообще симпатичный и привлекательный молодой человек. На вид ему лет тридцать пять, но может быть и сорок. Он чуть выше меня, — чего достигнуть не особенно сложно, — то есть рост его колеблется от ста семидесяти семи до приблизительно ста восьмидесяти сантиметров.
Свен розовощек, что выделяет его из круга коллег, по роду занятий людей бледных, — розовощек, как мне представляется, по двум причинам. С одной стороны, этому способствует близкое к поверхности кожи нахождение кровеносных сосудов, тех самых капилляров, питающих клетки эпидермиса кислородом, витаминами, аминокислотами, бутербродами с колбасой (я не силен в анатомии), одним словом, всем тем, чем им питаться положено. С другой стороны, и в этом Свен напоминает моего менеджера, это является выражением некоторого избытка жизненной энергии: если у одного это способствует росту зубов и вспучиванию глаз, то другой от нее ходит по тюремным помещениям, как будто постоянно сияя тихой внутренней радостью или чего-то втайне стыдясь.
С коллегами он весел, и по коридорам, крестообразно расходящимся от их компьютеризованного смотрительского гнезда, в продолжение дежурства Свена зачастую разносится энергичный смех. Не менее весел он и с подчиненными, в особенности же со своими постоянными клиентами покрупней.
Как ни хотелось бы мне сказать о нем что-нибудь гадостное, у меня не получается. Я не люблю его лишь потому, что эта нелюбовь является такой же неотъемлемой частью моего пребывания в тюрьме, как сама тюрьма, ее стены и решетка на окнах, — она экзистенциальна, как первоначальные, незамутненные жизнью отношения матери и сына, земли и падающего к ней объекта. Короче говоря, я не люблю его не потому, что он плох, неприятен или подл, а оттого, что так заведено природой и иначе попросту не может быть.
У него слегка оттопырены уши, розовые на свет, редковаты волосенки современной модной прически, — наподобие той, что в детстве именовалась у нас "полубокс" и из всего ряда принудительных школьных причесок считалась одной из самых позорных. Если не ошибаюсь, более позорной была лишь прическа "бокс", в результате которой на голове оставались только уши и корни волос.
Я убежден: получи этот парень хорошее образование (которое у него было отнято ранней смертью матери и алкоголизмом отца), его ожидала бы совершенна другая карьера: совсем на другом кресле, кожаном, вертящемся, с подлокотниками и обаятельной секретаршей, он проводил бы свои деловые досуги, заворачивая большими делами, общаясь по международным телефонным линиям с директорами крупных компаний, заключая торговые сделки, подписывая соглашения, заседая в шикарном костюме с шелковым галстуком за просторным столом с другими управляющими в прозрачных небоскребах, за зеркальными окнами от пола до потолка, пролетая на сумасшедших скоростях то над Атлантическим, то над Тихим, то над Индийским океанами, то в Америку, то в Австралию, то на остров Мэн, то в Шанхай, то в Нью-Йорк, то в Москву, то на Гавайи, где соленые теплые воды омывают загорелое тело красивой спутницы жизни.
Относительно спутницы жизни. Свен одинок, и мне сдается, никогда не был женат. Злые языки усматривают в этом особенности его сексуальной направленности, намекая на гомосексуализм. Мне кажется, что это неверно. Свен не женат не потому, что любит мужчин, а оттого, что не сложилось, не встретилась подходящая спутница, не позволяют материальные средства, слишком застенчив в общении с женщинами, — мало ли бывает причин, по которым мужчины обычной половой ориентации остаются одни. Из всего многообразия подобных причин наиболее вероятной мне кажется застенчивость. Несмотря на веселую резвость с ровней и непринужденность отношений с нами, я очень легко могу представить себе, как перехватывает его нижнюю челюсть тяжелой судорогой испуга и покрывает кожу под модной прической горячей испариной всякий раз, когда во внеслужебное время приходится заговорить с кандидаткой на место в постели. Спасает мужчин в таких случаях, как известно, онанизм, — из-за чего мне было бы неприятно пожимать ему руку, если бы пришлось.
Гастрономические пристрастия Свена мне ясны, как день: лошадиный бифштекс с картошкой-фри, бокал-другой способствующего пищеварению, цвету лица и мочи пива, а днем — бутерброды в свертке из серебристой фольги.
В остальном Свен, как две капли воды, похож на остальных людей, и описывать его далее не имеет смысла.
Я даже больше скажу: потому как мне ни разу не посчастливилось видеть мужа моего адвоката, он всякий раз является перед моим внутренним взором именно в виде Свена, с его растопыренными ушами и ностальгической прической "полубокс", энергично смеясь и просвечиваясь розовыми капиллярами сквозь нежную кожу холостяцких щек, — только увеличивая этим мое нерасположение как к себе, так и к своему невольному оригиналу, то есть Свену.
Как бы я ни резвился, я ни на секунду не забываю о том страшном аде, в котором бы очутился, если бы привелось мне сидеть не на чужбине в бельгийской тюрьме, а в родной, отечественной, какой-нибудь рязанской или московской, в страшном червеобразном клубке человеческих тел, втиснутых в камеру не больше моей, — как пришлось мне когда-то наблюдать в телевизионной передаче.
Первое время я содержался один, как особо коварный преступник, небезопасный даже для своего брата заключенного. Затем, когда налет опасности с меня слетел, как пыльца с мотылька, залетевшего в форточку и весь жаркий день бившегося об оконное стекло, в мою палату подселили было преступника, принесшего с собою матрас, переносной телевизор и порнографическую периодику, но вскоре перевели, — то ли решив, что опасность, которой тот подвергался рядом со мной, все же оставалась чересчур велика, то ли приняв во внимание мое молчаливое неудовольствие. С его уходом в камеру вернулось одиночество, которое я чуть не расцеловал, увидав на пороге.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau