10

Тема возвращения драгоценных камней была продолжена Свеном.
— Как у тебя? — задал он свой обычный вопрос.
Все нормально.
— Здесь люди интересуются, чтобы ты отдал им камни, — и махнул рукой, как будто приглашая взглянуть на толпу интересующихся, призрачно столпившихся за его спиной.
Что?!
— Камни, — повторил он. — Алмазы.
Я только вернулся с гипнотического сеанса, того именно, на котором мне удалось вздремнуть. Психиатр не нес своей обычной чепухи; усевшись со мною рядом, он замолчал, будто забыл о моем присутствии. Вообще, мне показалось, что ему было нехорошо, словно что-то случилось в его личной, отдельной от релаксации заключенных жизни.
Свен вздохнул.
— Ну так как?
Что именно "как"?
— Что мне передать?
Передай, что хочешь.
Таким образом Свен доказал мне, что разговор с уволенным следователем не привиделся, а происходил на самом деле.
К слову, этот Свен никак не вяжется с расхожим представлением о тюремном надсмотрщике, — хронически хмуром, мрачном, жестоком, неприязненном типе, извечном недруге заключенных, гонителе свобод и читателе газет со связкой ржавых ключей на металлическом кольце. Попытаюсь вкратце описать его внешность.
Хотя Свен не красив, его лицо ни в ком не вызовет отвращения. Более того, я убежден, что с точки зрения широких масс представительниц слабого пола — особенно из числа разведенных и одиноких матерей, которым перевалило за тридцать, а тем паче за сорок или пятьдесят, — он и вообще симпатичный и привлекательный молодой человек. На вид ему лет тридцать пять, но может быть и сорок. Он чуть выше меня, — чего достигнуть не особенно сложно, — то есть рост его колеблется от ста семидесяти семи до приблизительно ста восьмидесяти сантиметров.
Свен розовощек, что выделяет его из круга коллег, по роду занятий людей бледных, — розовощек, как мне представляется, по двум причинам. С одной стороны, этому способствует близкое к поверхности кожи нахождение кровеносных сосудов, тех самых капилляров, питающих клетки эпидермиса кислородом, витаминами, аминокислотами, бутербродами с колбасой (я не силен в анатомии), одним словом, всем тем, чем им питаться положено. С другой стороны, и в этом Свен напоминает моего менеджера, это является выражением некоторого избытка жизненной энергии: если у одного это способствует росту зубов и вспучиванию глаз, то другой от нее ходит по тюремным помещениям, как будто постоянно сияя тихой внутренней радостью или чего-то втайне стыдясь.
С коллегами он весел, и по коридорам, крестообразно расходящимся от их компьютеризованного смотрительского гнезда, в продолжение дежурства Свена зачастую разносится энергичный смех. Не менее весел он и с подчиненными, в особенности же со своими постоянными клиентами покрупней.
Как ни хотелось бы мне сказать о нем что-нибудь гадостное, у меня не получается. Я не люблю его лишь потому, что эта нелюбовь является такой же неотъемлемой частью моего пребывания в тюрьме, как сама тюрьма, ее стены и решетка на окнах, — она экзистенциальна, как первоначальные, незамутненные жизнью отношения матери и сына, земли и падающего к ней объекта. Короче говоря, я не люблю его не потому, что он плох, неприятен или подл, а оттого, что так заведено природой и иначе попросту не может быть.
У него слегка оттопырены уши, розовые на свет, редковаты волосенки современной модной прически, — наподобие той, что в детстве именовалась у нас "полубокс" и из всего ряда принудительных школьных причесок считалась одной из самых позорных. Если не ошибаюсь, более позорной была лишь прическа "бокс", в результате которой на голове оставались только уши и корни волос.
Я убежден: получи этот парень хорошее образование (которое у него было отнято ранней смертью матери и алкоголизмом отца), его ожидала бы совершенна другая карьера: совсем на другом кресле, кожаном, вертящемся, с подлокотниками и обаятельной секретаршей, он проводил бы свои деловые досуги, заворачивая большими делами, общаясь по международным телефонным линиям с директорами крупных компаний, заключая торговые сделки, подписывая соглашения, заседая в шикарном костюме с шелковым галстуком за просторным столом с другими управляющими в прозрачных небоскребах, за зеркальными окнами от пола до потолка, пролетая на сумасшедших скоростях то над Атлантическим, то над Тихим, то над Индийским океанами, то в Америку, то в Австралию, то на остров Мэн, то в Шанхай, то в Нью-Йорк, то в Москву, то на Гавайи, где соленые теплые воды омывают загорелое тело красивой спутницы жизни.
Относительно спутницы жизни. Свен одинок, и мне сдается, никогда не был женат. Злые языки усматривают в этом особенности его сексуальной направленности, намекая на гомосексуализм. Мне кажется, что это неверно. Свен не женат не потому, что любит мужчин, а оттого, что не сложилось, не встретилась подходящая спутница, не позволяют материальные средства, слишком застенчив в общении с женщинами, — мало ли бывает причин, по которым мужчины обычной половой ориентации остаются одни. Из всего многообразия подобных причин наиболее вероятной мне кажется застенчивость. Несмотря на веселую резвость с ровней и непринужденность отношений с нами, я очень легко могу представить себе, как перехватывает его нижнюю челюсть тяжелой судорогой испуга и покрывает кожу под модной прической горячей испариной всякий раз, когда во внеслужебное время приходится заговорить с кандидаткой на место в постели. Спасает мужчин в таких случаях, как известно, онанизм, — из-за чего мне было бы неприятно пожимать ему руку, если бы пришлось.
Гастрономические пристрастия Свена мне ясны, как день: лошадиный бифштекс с картошкой-фри, бокал-другой способствующего пищеварению, цвету лица и мочи пива, а днем — бутерброды в свертке из серебристой фольги.
В остальном Свен, как две капли воды, похож на остальных людей, и описывать его далее не имеет смысла.
Я даже больше скажу: потому как мне ни разу не посчастливилось видеть мужа моего адвоката, он всякий раз является перед моим внутренним взором именно в виде Свена, с его растопыренными ушами и ностальгической прической "полубокс", энергично смеясь и просвечиваясь розовыми капиллярами сквозь нежную кожу холостяцких щек, — только увеличивая этим мое нерасположение как к себе, так и к своему невольному оригиналу, то есть Свену.
Как бы я ни резвился, я ни на секунду не забываю о том страшном аде, в котором бы очутился, если бы привелось мне сидеть не на чужбине в бельгийской тюрьме, а в родной, отечественной, какой-нибудь рязанской или московской, в страшном червеобразном клубке человеческих тел, втиснутых в камеру не больше моей, — как пришлось мне когда-то наблюдать в телевизионной передаче.
Первое время я содержался один, как особо коварный преступник, небезопасный даже для своего брата заключенного. Затем, когда налет опасности с меня слетел, как пыльца с мотылька, залетевшего в форточку и весь жаркий день бившегося об оконное стекло, в мою палату подселили было преступника, принесшего с собою матрас, переносной телевизор и порнографическую периодику, но вскоре перевели, — то ли решив, что опасность, которой тот подвергался рядом со мной, все же оставалась чересчур велика, то ли приняв во внимание мое молчаливое неудовольствие. С его уходом в камеру вернулось одиночество, которое я чуть не расцеловал, увидав на пороге.