8

Я никогда в жизни не совершал ничего противозаконного, во всяком случае, ничего, что могло бы оправдать такого рода арест. Случалось, что переходил улицу на красный свет; случалось, что не платил в автобусе за проезд. В детстве я похитил у друга почтовую марку из Бурунди.
Кстати, случай этот до сих пор помню, как сейчас. Бурундийская марка поразила меня в самое сердце. Ничего равного ей у меня не было. Берясь за альбом, я первым делом раскрывал ту сероватую картонную страницу, на которой, под прозрачной дорожкой из полиэтиленовой пленки лежала драгоценная бурундийская марка. Выменять ее было невозможно. Вот я и украл ее, достал из альбома, положил в нагрудный карман детской рубашечки в клетку, побежал поскорее домой, волнуясь, трепеща и ликуя. Любопытно, что и мысли у меня не возникло, чтобы спрятать ее получше, положить в такое потайное место, где бы она не попалась на глаза моему ограбленному приятелю: в шкаф, например, под одежду, в чемодан, вечно стоящий под кроватью, под матрас, под ковер, в сейф, в камеру хранения на вокзале, в обитый жестью сундук, а сундук — закопать ночью в лесу под разлапистой елью, пятнадцать шагов на восток, двенадцать на запад, девять на восток и три на север. Придя ко мне на следующий день, перелистывая главнейший из моих альбомов коричневой фальшивой кожи, приятель неизбежно наткнулся на пропавшую у него марку.
Трясясь на сиденье полицейской машины, я старался и никак не мог представить себе причину ареста. Ведь не за бурундийскую почтовую марку?! Единственное, что приходило в голову, это опасное знакомство с Виктором. Однако, и в этом было что-то неправильное: я сам приходил в суд, встречался со следователем, ему был известен мой телефон, он мог позвонить, наконец, вызвать к себе повесткой... Представляю, кстати, как оживил мой арест унылую жизнь улицы, с каким неподдельным интересом следили за действом окрестные пенсионеры, безработные и домохозяйки.
Я потерял всякую ориентацию, как только машина тронулась, так что не мог сказать даже приблизительно, куда меня везли. Ехали мы минут десять, самое большее — пятнадцать. Когда машина остановилась, меня подняли на ноги и повели к выходу. Кто-то сзади снял шапку, закрывавшую мне глаза. Мне показалось, что машина стояла в подвале, так сумрачно было за открытой дверцей.
Стоявший внизу человек в черном комбинезоне, в маске, со стальным шлемом на поясе, с толстым, коротким автоматом на коротком ремне, подхватил меня под локоть, когда я оступился и чуть не упал со ступенек. Из прорези в черной трикотажной маске на меня смотрели прозрачные, светло-голубые, спокойные глаза. Таких людей в комбинезонах, в масках и особых шлемах, вооруженных какими-то особыми короткоствольными автоматами, мне приходилось видеть только по телевизору; входили они в таинственную бригаду борцов с терроризмом, освобождающую заложников, отбивающую захваченные самолеты, уничтожающую вооруженных до зубов, опасных бандитов.
Черное мое пальто было грязным, на нем видны были отпечатки бивших меня ног.
Я не успел осмотреться; как только оказался я на земле, человек в маске тут же потащил меня к двери в кирпичной стене; на высоких каменных ступенях, ведущих в здание, я снова споткнулся. Дверь закрылась за нами не сразу, я слышал, как в коридор вошло еще несколько человек. Коридор был ярко освещен. Все шли быстро в полном молчании. В комнате без окон нас уже ждал невысокий, с лысиной во всю голову, мужчина лет сорока. Меня усадили на стул. Человек что-то сказал, судя по всему, представился, улыбнулся, подал мне руку желтоватой ладонью наверх, — я хотел было протянуть ему свою... Тот кивнул замаскированному полицейскому, замаскированный кивнул в ответ, зашел мне за спину, и скоро я почувствовал, что мои руки освободились.
Мужчина все еще держал перед собой руку.
Как больно, оказывается, становится, когда снимают у тебя с рук такие вот наручники, такую тоненькую пластиковую ленту, врезающуюся в самое мясо! Руки затекли настолько, что невозможно было пошевелить пальцами, опухшими, какими-то не то бурыми, не то синими.
Человек убрал руку. Кроме нас двоих, в комнате никого не было; полицейский, видимо, вышел, когда я рассматривал свои руки. Человек кашлянул, прочищая горло. Из его ноздрей торчало несколько черных волосков. От дыхания они слегка колебались: вперед, назад, вперед, назад.
Он потер ладонями друг о друга.
— Вы, вероятно, ждете разъяснений? — сказал он. — Произошла ошибка. Досадная ошибка.
— Ошибка? — повторил я.
Мне было больно говорить; вообще, было больно и сидеть, и дышать.
— Мы приняли вас за другого.
Интересно, за кого?
— За Ивлева. Я должен вам сказать, что вы и вправду на него очень похожи. Мы со своей стороны приносим вам всевозможные извинения. Я понимаю, что это небольшое утешение... К нам поступил звонок, что Ивлев бежал, что его якобы видели на улице. И надо же было такому случиться, что его, как назло, не оказалось в камере, и никто не мог сказать, куда он подевался.
— Мне можно курить? — спросил я.
— Так что, сами понимаете, времени на размышления у нас не оставалось.
— Значит, он бежал?
— Нет... Он находился в суде, где знакомился со своим делом.
Карманы мои были пусты.
— Но вы на самом деле разительно похожи на Ивлева.
Он помолчал.
— Знаете, что бы я посоветовал вам на будущее? — спросил он.
— Нет.
— Постарайтесь поддерживать со своими соседями более тесные отношения.
— Причем здесь мои соседи?
— А как вы думаете, кто позвонил в полицию?
Конечно. Как и почти каждый день, видел я, выходя из дому, за грязно-серыми, полупрозрачными занавесками два силуэта пожилых следопытов. А потом, оглянувшись из сквера, видел их на улице, дружно стоявших на тротуаре, глядевших на меня... Неужели они?! Но тогда какой поразительный идиотизм, какое невероятное отсутствие элементарных мыслительных способностей: после многих месяцев ежедневных наблюдений из-за занавески они вдруг узнают во мне убийцу, сбежавшего из тюрьмы! Какая чушь.
— Мы тут, пока суть да дело, устанавливая вашу личность, выяснили, что вы обращались к нам с информацией о письме от Ивлева...
— Да.
— Почему вы не передали письмо следователю?
— Потому что я его уничтожил. Я ведь рассказывал об этом.
— Да-да... Как вы думаете, почему Ивлев отрицает факт существования такого письма?
— Отрицает? Не знаю.
— Вам не кажется это странным? Если у него было желание поделиться с вами неизвестными подробностями этого преступления, почему он не хочет признаться в этом нам? Я не говорю о подробностях, но хотя бы о том, что написал вам письмо? Просто письмо?!
— Не представляю.
— Простите меня за такой вопрос: а вам не показалось, что вы получили это письмо? Кто вам его, кстати, передал?
— Оно пришло по почте.
— Вы же говорили, что его передал адвокат Ивлева.
Я не мог такого сказать.
— Нет, я получил его по почте.
— Просто по почте? С почтовыми штампами? Или его кто-нибудь подбросил в ваш ящик? На нем были почтовые штампы?
Я подумал.
— Мне кажется, со штампами.
— Я повторю свой вопрос. Вы на самом деле получили от Ивлева письмо, о котором вы рассказывали следователю господину Жаки Веркаутерен, или...
Он замолчал, предоставляя моему воображению возможность самостоятельно восполнить пропущенное окончание вопроса. В его руках был листок бумаги, как мне показалось, с протоколом моей беседы со следователем. Вот и моя подпись в правом нижнем углу.
Все-таки странно, что в невероятной спешке, последовавшей после звонка моих соседей, они успели так основательно установить мою личность, выявить не только факт моего визита к следователю, не только установить тему моих показаний, но даже найти протокол, составленный следователем господином Жаки Веркаутерен по мотивам нашей встречи! И кстати, где он сам, почему не присутствовал при задержании якобы бежавшего подследственного?
— Конечно.
— А почему же он тогда отрицает?
— Не знаю.
— А как вам кажется, в чем же все-таки причина? Ведь вы лучше меня знаете этого человека.
— Я знаю его совсем не так хорошо.
— Вы же говорили, что он ваш друг.
— И тем не менее... Я не представляю, почему он отказывается.
— А скажите, с какой целью вы навестили его в тюрьме?
Надо же, и это им известно.
— Мне хотелось самому выяснить, лгал он в письме или говорил правду.
— Зачем?
— Например, чтобы помочь ему.
— Каким же образом?
— Если он не лгал, и дела обстояли именно таким образом, как писал он в письме, это значит, что он больной человек и нуждается в медицинской помощи. Больной человек, но не убийца.
— И что же вы выяснили?
Что ответить?
— Он не стал со мной говорить.
— Как это не стал?
Ведь так же оно и было на самом деле.
— Не стал говорить. С первого же слова устроил скандал.
— Скандал? Из-за чего?
— Из-за того, что я пришел. Из-за того, что я — как он выразился — смотрел на него с сочувствием. Или сожалением.
— Странно. А вы ему сочувствуете?
— Да. Я ему сочувствую.
— Убийце?
— Скажите, а когда состоялся суд?
— Какой суд?
— Установивший вину Ивлева. Насколько я знаю, вопрос вины или невиновности устанавливается в цивилизованных странах судом.
— Вы поразительно хорошо осведомлены об особенностях юридической системы "цивилизованных стран". А как вы уничтожили это письмо?
— Какая разница?
— Просто любопытно. Выбросили в мусорку? Порвали?
Сжег. Спасибо тебе, память, одна из самых странных, совсем непонятных функций человеческого мозга.
— Сжег.
— Где? Каким образом?
— В пепельнице.
— А что сделали с пеплом?
— Я его съел. Запил стаканом воды.
— Вот как?!
Он серьезно смотрел на меня.
— Зачем же вы его съели?
— Я не помню, что сделал с пеплом. Скорее всего, выбросил в мусорку. Может быть, бросил в унитаз.
— Почему вдруг в унитаз?
— Потому что окурки неприятно и сильно пахнут. Вот я и выбрасываю их чаще всего в унитаз. После чего смываю. Чтобы в доме не пахло.
— Но ведь вы курящий человек и курите в доме? Значит, в доме и так пахнет табаком.
Бог мой!
— Запах табака и запах затушенного окурка — это совершенно разные вещи. Табак пахнет, окурок воняет. Отвратительно воняет.
— Вот как?
— Вы об этом не знали?
— Я не курю. И никогда не курил.
— И вам никогда не приходилось сталкиваться с курящими людьми? Быть, например, у курящих людей в гостях?
— Мне все-таки хотелось бы, чтобы вы вспомнили наверняка, что сделали с остатками письма: бросили в мусорку или в унитаз. И чем вы его, кстати, подожгли?
Ударом молнии.
Как все-таки сложно и утомительно противостоять вот такому потоку недоброжелательных вопросов. И как должно быть неприятно, если длится это не десять минут, а пятнадцать часов, — именно столько, если верить сообщениям криминальных хроникеров, длился первый допрос Виктора.

** ** **

А потом меня отпустили домой. Разрешили идти. Перед тем, как попрощаться с полицейским сотрудником, я написал на листе бумаги текст следующего содержания: "Такого-то числа я был задержан сотрудниками правоохранительных органов для выяснения личности. Никаких претензий к сотрудникам правоохранительных органов не имею. Подпись. Сегодняшнее число". Такой вот незамысловатый текст. У меня дрожали руки, так что почерк получился непохожим на мой, словно я намеренно старался писать чужим почерком. Выйдя на улицу, я отряхнул пальто, надел, но почти сразу снова снял его. Мне не удалось сбить с его плотного черного материала всех пятен.
Поездка в такси обошлась в четыреста с чем-то бельгийских франков. Шофер вышел из машины, открыл передо мною дверь, ласково улыбаясь, заметил, что погода для текущего времени года вполне приличная, захлопнул дверцу, дождавшись, пока не усядусь я на заднее скрипучее кожаное сиденье. По окончании пути процедура повторилась, хотя и в обратном порядке. Шофер первым вышел из машины, открыл передо мною дверцу, сердечно улыбаясь, поблагодарил за поездку, взглянув на небо, сказал, что может пойти дождь, а на следующей неделе дожди ожидаются каждый день, захлопнул дверцу, продолжая улыбаться, обошел машину, произнес: "Всего самого наилучшего", — и укатил на своем автомобиле подбирать следующего пассажира.
Я уже стоял возле своего дома, доставал из кармана ключи, когда пришло мне в голову зайти к соседям, о которых случилось сегодня так много думать, на которых возлагал я вину за все неприятное, что довелось испытать мне сегодня. Путь к их двери я проходил впервые. Нажав на звонок, прислушался. Звонок прозвенел, из-за двери не доносилось ни звука. Через минуту я позвонил еще раз. Дверь мне не открыли.
Я посмотрел в их окно, когда закрывал за собой входную дверь своего дома. За занавеской ясно обозначались два силуэта, две дымчатые фигуры двух неразлучных супругов, престарелых, стремительно выживающих из остатков и ранее, по всей видимости, небогатого умишка. Полагающих, что тюлевые занавески — надежное укрытие от взглядов с улицы.
Дверь закрылась, замок щелкнул, я прошел по коридору, вошел в сумрачную гостиную, с трудом опустился на диван. На стене двигали секундной стрелкой давно опротивевшие хозяйские часы. Как только станет получше, сказал я себе, сниму и положу их куда-нибудь, чтобы не видеть. Найти положение, в котором боль была менее ощутимой, оказалось невозможно.
Часов около девяти вечера зазвонил телефон, но я — только вернувшийся на диван после утомительного похода в туалет — не смог заставить себя встать, хотя знал, что это могла быть она: пришла домой после своих увлекательных деловых свиданий, вспомнила о моем обещании быть у нее через пятнадцать минут, решила узнать, почему не привез дневник.
В течение вечера телефон звонил еще несколько раз.