homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть II — АННА



8

Я никогда в жизни не совершал ничего противозаконного, во всяком случае, ничего, что могло бы оправдать такого рода арест. Случалось, что переходил улицу на красный свет; случалось, что не платил в автобусе за проезд. В детстве я похитил у друга почтовую марку из Бурунди.
Кстати, случай этот до сих пор помню, как сейчас. Бурундийская марка поразила меня в самое сердце. Ничего равного ей у меня не было. Берясь за альбом, я первым делом раскрывал ту сероватую картонную страницу, на которой, под прозрачной дорожкой из полиэтиленовой пленки лежала драгоценная бурундийская марка. Выменять ее было невозможно. Вот я и украл ее, достал из альбома, положил в нагрудный карман детской рубашечки в клетку, побежал поскорее домой, волнуясь, трепеща и ликуя. Любопытно, что и мысли у меня не возникло, чтобы спрятать ее получше, положить в такое потайное место, где бы она не попалась на глаза моему ограбленному приятелю: в шкаф, например, под одежду, в чемодан, вечно стоящий под кроватью, под матрас, под ковер, в сейф, в камеру хранения на вокзале, в обитый жестью сундук, а сундук — закопать ночью в лесу под разлапистой елью, пятнадцать шагов на восток, двенадцать на запад, девять на восток и три на север. Придя ко мне на следующий день, перелистывая главнейший из моих альбомов коричневой фальшивой кожи, приятель неизбежно наткнулся на пропавшую у него марку.
Трясясь на сиденье полицейской машины, я старался и никак не мог представить себе причину ареста. Ведь не за бурундийскую почтовую марку?! Единственное, что приходило в голову, это опасное знакомство с Виктором. Однако, и в этом было что-то неправильное: я сам приходил в суд, встречался со следователем, ему был известен мой телефон, он мог позвонить, наконец, вызвать к себе повесткой... Представляю, кстати, как оживил мой арест унылую жизнь улицы, с каким неподдельным интересом следили за действом окрестные пенсионеры, безработные и домохозяйки.
Я потерял всякую ориентацию, как только машина тронулась, так что не мог сказать даже приблизительно, куда меня везли. Ехали мы минут десять, самое большее — пятнадцать. Когда машина остановилась, меня подняли на ноги и повели к выходу. Кто-то сзади снял шапку, закрывавшую мне глаза. Мне показалось, что машина стояла в подвале, так сумрачно было за открытой дверцей.
Стоявший внизу человек в черном комбинезоне, в маске, со стальным шлемом на поясе, с толстым, коротким автоматом на коротком ремне, подхватил меня под локоть, когда я оступился и чуть не упал со ступенек. Из прорези в черной трикотажной маске на меня смотрели прозрачные, светло-голубые, спокойные глаза. Таких людей в комбинезонах, в масках и особых шлемах, вооруженных какими-то особыми короткоствольными автоматами, мне приходилось видеть только по телевизору; входили они в таинственную бригаду борцов с терроризмом, освобождающую заложников, отбивающую захваченные самолеты, уничтожающую вооруженных до зубов, опасных бандитов.
Черное мое пальто было грязным, на нем видны были отпечатки бивших меня ног.
Я не успел осмотреться; как только оказался я на земле, человек в маске тут же потащил меня к двери в кирпичной стене; на высоких каменных ступенях, ведущих в здание, я снова споткнулся. Дверь закрылась за нами не сразу, я слышал, как в коридор вошло еще несколько человек. Коридор был ярко освещен. Все шли быстро в полном молчании. В комнате без окон нас уже ждал невысокий, с лысиной во всю голову, мужчина лет сорока. Меня усадили на стул. Человек что-то сказал, судя по всему, представился, улыбнулся, подал мне руку желтоватой ладонью наверх, — я хотел было протянуть ему свою... Тот кивнул замаскированному полицейскому, замаскированный кивнул в ответ, зашел мне за спину, и скоро я почувствовал, что мои руки освободились.
Мужчина все еще держал перед собой руку.
Как больно, оказывается, становится, когда снимают у тебя с рук такие вот наручники, такую тоненькую пластиковую ленту, врезающуюся в самое мясо! Руки затекли настолько, что невозможно было пошевелить пальцами, опухшими, какими-то не то бурыми, не то синими.
Человек убрал руку. Кроме нас двоих, в комнате никого не было; полицейский, видимо, вышел, когда я рассматривал свои руки. Человек кашлянул, прочищая горло. Из его ноздрей торчало несколько черных волосков. От дыхания они слегка колебались: вперед, назад, вперед, назад.
Он потер ладонями друг о друга.
— Вы, вероятно, ждете разъяснений? — сказал он. — Произошла ошибка. Досадная ошибка.
— Ошибка? — повторил я.
Мне было больно говорить; вообще, было больно и сидеть, и дышать.
— Мы приняли вас за другого.
Интересно, за кого?
— За Ивлева. Я должен вам сказать, что вы и вправду на него очень похожи. Мы со своей стороны приносим вам всевозможные извинения. Я понимаю, что это небольшое утешение... К нам поступил звонок, что Ивлев бежал, что его якобы видели на улице. И надо же было такому случиться, что его, как назло, не оказалось в камере, и никто не мог сказать, куда он подевался.
— Мне можно курить? — спросил я.
— Так что, сами понимаете, времени на размышления у нас не оставалось.
— Значит, он бежал?
— Нет... Он находился в суде, где знакомился со своим делом.
Карманы мои были пусты.
— Но вы на самом деле разительно похожи на Ивлева.
Он помолчал.
— Знаете, что бы я посоветовал вам на будущее? — спросил он.
— Нет.
— Постарайтесь поддерживать со своими соседями более тесные отношения.
— Причем здесь мои соседи?
— А как вы думаете, кто позвонил в полицию?
Конечно. Как и почти каждый день, видел я, выходя из дому, за грязно-серыми, полупрозрачными занавесками два силуэта пожилых следопытов. А потом, оглянувшись из сквера, видел их на улице, дружно стоявших на тротуаре, глядевших на меня... Неужели они?! Но тогда какой поразительный идиотизм, какое невероятное отсутствие элементарных мыслительных способностей: после многих месяцев ежедневных наблюдений из-за занавески они вдруг узнают во мне убийцу, сбежавшего из тюрьмы! Какая чушь.
— Мы тут, пока суть да дело, устанавливая вашу личность, выяснили, что вы обращались к нам с информацией о письме от Ивлева...
— Да.
— Почему вы не передали письмо следователю?
— Потому что я его уничтожил. Я ведь рассказывал об этом.
— Да-да... Как вы думаете, почему Ивлев отрицает факт существования такого письма?
— Отрицает? Не знаю.
— Вам не кажется это странным? Если у него было желание поделиться с вами неизвестными подробностями этого преступления, почему он не хочет признаться в этом нам? Я не говорю о подробностях, но хотя бы о том, что написал вам письмо? Просто письмо?!
— Не представляю.
— Простите меня за такой вопрос: а вам не показалось, что вы получили это письмо? Кто вам его, кстати, передал?
— Оно пришло по почте.
— Вы же говорили, что его передал адвокат Ивлева.
Я не мог такого сказать.
— Нет, я получил его по почте.
— Просто по почте? С почтовыми штампами? Или его кто-нибудь подбросил в ваш ящик? На нем были почтовые штампы?
Я подумал.
— Мне кажется, со штампами.
— Я повторю свой вопрос. Вы на самом деле получили от Ивлева письмо, о котором вы рассказывали следователю господину Жаки Веркаутерен, или...
Он замолчал, предоставляя моему воображению возможность самостоятельно восполнить пропущенное окончание вопроса. В его руках был листок бумаги, как мне показалось, с протоколом моей беседы со следователем. Вот и моя подпись в правом нижнем углу.
Все-таки странно, что в невероятной спешке, последовавшей после звонка моих соседей, они успели так основательно установить мою личность, выявить не только факт моего визита к следователю, не только установить тему моих показаний, но даже найти протокол, составленный следователем господином Жаки Веркаутерен по мотивам нашей встречи! И кстати, где он сам, почему не присутствовал при задержании якобы бежавшего подследственного?
— Конечно.
— А почему же он тогда отрицает?
— Не знаю.
— А как вам кажется, в чем же все-таки причина? Ведь вы лучше меня знаете этого человека.
— Я знаю его совсем не так хорошо.
— Вы же говорили, что он ваш друг.
— И тем не менее... Я не представляю, почему он отказывается.
— А скажите, с какой целью вы навестили его в тюрьме?
Надо же, и это им известно.
— Мне хотелось самому выяснить, лгал он в письме или говорил правду.
— Зачем?
— Например, чтобы помочь ему.
— Каким же образом?
— Если он не лгал, и дела обстояли именно таким образом, как писал он в письме, это значит, что он больной человек и нуждается в медицинской помощи. Больной человек, но не убийца.
— И что же вы выяснили?
Что ответить?
— Он не стал со мной говорить.
— Как это не стал?
Ведь так же оно и было на самом деле.
— Не стал говорить. С первого же слова устроил скандал.
— Скандал? Из-за чего?
— Из-за того, что я пришел. Из-за того, что я — как он выразился — смотрел на него с сочувствием. Или сожалением.
— Странно. А вы ему сочувствуете?
— Да. Я ему сочувствую.
— Убийце?
— Скажите, а когда состоялся суд?
— Какой суд?
— Установивший вину Ивлева. Насколько я знаю, вопрос вины или невиновности устанавливается в цивилизованных странах судом.
— Вы поразительно хорошо осведомлены об особенностях юридической системы "цивилизованных стран". А как вы уничтожили это письмо?
— Какая разница?
— Просто любопытно. Выбросили в мусорку? Порвали?
Сжег. Спасибо тебе, память, одна из самых странных, совсем непонятных функций человеческого мозга.
— Сжег.
— Где? Каким образом?
— В пепельнице.
— А что сделали с пеплом?
— Я его съел. Запил стаканом воды.
— Вот как?!
Он серьезно смотрел на меня.
— Зачем же вы его съели?
— Я не помню, что сделал с пеплом. Скорее всего, выбросил в мусорку. Может быть, бросил в унитаз.
— Почему вдруг в унитаз?
— Потому что окурки неприятно и сильно пахнут. Вот я и выбрасываю их чаще всего в унитаз. После чего смываю. Чтобы в доме не пахло.
— Но ведь вы курящий человек и курите в доме? Значит, в доме и так пахнет табаком.
Бог мой!
— Запах табака и запах затушенного окурка — это совершенно разные вещи. Табак пахнет, окурок воняет. Отвратительно воняет.
— Вот как?
— Вы об этом не знали?
— Я не курю. И никогда не курил.
— И вам никогда не приходилось сталкиваться с курящими людьми? Быть, например, у курящих людей в гостях?
— Мне все-таки хотелось бы, чтобы вы вспомнили наверняка, что сделали с остатками письма: бросили в мусорку или в унитаз. И чем вы его, кстати, подожгли?
Ударом молнии.
Как все-таки сложно и утомительно противостоять вот такому потоку недоброжелательных вопросов. И как должно быть неприятно, если длится это не десять минут, а пятнадцать часов, — именно столько, если верить сообщениям криминальных хроникеров, длился первый допрос Виктора.


** ** **

А потом меня отпустили домой. Разрешили идти. Перед тем, как попрощаться с полицейским сотрудником, я написал на листе бумаги текст следующего содержания: "Такого-то числа я был задержан сотрудниками правоохранительных органов для выяснения личности. Никаких претензий к сотрудникам правоохранительных органов не имею. Подпись. Сегодняшнее число". Такой вот незамысловатый текст. У меня дрожали руки, так что почерк получился непохожим на мой, словно я намеренно старался писать чужим почерком. Выйдя на улицу, я отряхнул пальто, надел, но почти сразу снова снял его. Мне не удалось сбить с его плотного черного материала всех пятен.
Поездка в такси обошлась в четыреста с чем-то бельгийских франков. Шофер вышел из машины, открыл передо мною дверь, ласково улыбаясь, заметил, что погода для текущего времени года вполне приличная, захлопнул дверцу, дождавшись, пока не усядусь я на заднее скрипучее кожаное сиденье. По окончании пути процедура повторилась, хотя и в обратном порядке. Шофер первым вышел из машины, открыл передо мною дверцу, сердечно улыбаясь, поблагодарил за поездку, взглянув на небо, сказал, что может пойти дождь, а на следующей неделе дожди ожидаются каждый день, захлопнул дверцу, продолжая улыбаться, обошел машину, произнес: "Всего самого наилучшего", — и укатил на своем автомобиле подбирать следующего пассажира.
Я уже стоял возле своего дома, доставал из кармана ключи, когда пришло мне в голову зайти к соседям, о которых случилось сегодня так много думать, на которых возлагал я вину за все неприятное, что довелось испытать мне сегодня. Путь к их двери я проходил впервые. Нажав на звонок, прислушался. Звонок прозвенел, из-за двери не доносилось ни звука. Через минуту я позвонил еще раз. Дверь мне не открыли.
Я посмотрел в их окно, когда закрывал за собой входную дверь своего дома. За занавеской ясно обозначались два силуэта, две дымчатые фигуры двух неразлучных супругов, престарелых, стремительно выживающих из остатков и ранее, по всей видимости, небогатого умишка. Полагающих, что тюлевые занавески — надежное укрытие от взглядов с улицы.
Дверь закрылась, замок щелкнул, я прошел по коридору, вошел в сумрачную гостиную, с трудом опустился на диван. На стене двигали секундной стрелкой давно опротивевшие хозяйские часы. Как только станет получше, сказал я себе, сниму и положу их куда-нибудь, чтобы не видеть. Найти положение, в котором боль была менее ощутимой, оказалось невозможно.
Часов около девяти вечера зазвонил телефон, но я — только вернувшийся на диван после утомительного похода в туалет — не смог заставить себя встать, хотя знал, что это могла быть она: пришла домой после своих увлекательных деловых свиданий, вспомнила о моем обещании быть у нее через пятнадцать минут, решила узнать, почему не привез дневник.
В течение вечера телефон звонил еще несколько раз.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau