homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть II — АННА



7

Она позвонила мне через пару дней.
— Я сегодня виделась с Ивлевым, — сказала она. — Он просил у вас прощения.
— Вы это сами придумали? — спросил я.
— Нет, на самом деле. Еще мне хотелось бы забрать у вас дневник.
— Если хотите, могу заехать к вам, привезти.
— Нет-нет, я сейчас ухожу по делам до вечера.
— А что вы будете делать потом? — спросил я.
— Потом? — помедлив, переспросила она удивленно.
— После того, как освободитесь.
— После того, как освобожусь?.. — растерянно повторила она за мной.
— А что если я заеду прямо сейчас? — поторопился я задать новый вопрос: я и сам почувствовал себя неловко. — Мне в любом случае нужно было в город, я уже почти выходил, вы меня случайно застали...
— Если действительно прямо сейчас, — ответила она, помолчав. По ее голосу я не смог понять, как она отнеслась к моим последним вопросам.
— Я буду у вас через пятнадцать-двадцать минут.
— Хорошо, тогда до встречи, — сказала она.
Она первой положила трубку, в то время как я по-прежнему стоял с трубкой у уха, слушая торопливый, нервозный, прерывистый телефонный гудок.
Мне не нужно было ни в какой город, я сегодня никуда не собирался, нужды отправляться куда бы то ни было у меня не было. Сказав, что собирался в центр, я обманул девушку: мне просто хотелось ее увидеть. Положив трубку на рычажки, я постоял, глядя из-за занавески в окно, надел ботинки, снял с вешалки пальто, вышел в коридор, а из коридора на улицу.
Было сухо, ветрено, прохожих не было; чистая, узкая, до предела заасфальтированная улица была совершенно пустой, деревья в сквере, через который лежал путь к остановке, стояли голые.
Мне предстояло прошагать нашу улицу до конца, до перекрестка с такой же узкой, такой же серенькой, почти такой же скучной улицей, затем пройти геометрический скверик, где в специальных отверстиях в бетонных плитах старались прижиться с десяток новопосаженных деревьев.
Не передать словами, до какой степени мне отвратительна эта улица, как противен мне этот чахлый сквер, созданный по унылому плану безымянного градостроительного гения, как утомила меня престарелая пара в доме напротив, целыми днями выглядывающая из-за тюлевых занавесок на улицу.
Вот и сейчас, взглянув на окно их дома, я увидел за занавеской туманные силуэты своих анонимных соседей: за все время, что живу я на этой улице, далее редких и сугубо официальных приветствий, произносимых через дорогу, мы не продвинулись.
Я шел быстро, так что вскоре переходил через дорогу на перекрестке; на середине пришлось задержаться, пропуская фургон с рекламой картошки-фри. Заворачивая за угол, я оглянулся: если я не ошибся, супруги покинули свой наблюдательный пункт, вышли на улицу, смотрели мне вслед. Я помахал им рукой — и старички вбежали в свой дом, словно направил я в их сторону, скажем, автомат Калашникова с подствольным гранатометом.
Какой же скучной, какой монотонной должна быть жизнь за стенами их дома, если с таким самозабвенным постоянством, с таким увлечением целыми днями стоят они за занавесками, следят за течением событий на неподвижной, словно параличом пораженной, почти всегда пустынной улице.
С другой стороны, вполне может быть, что являлись старики членами одного из так называемых районных комитетов, в задачи которых входило обнаружение незнакомых людей, отслеживание их перемещений, установление преступных намерений и сообщение, в конце концов, об этом куда следует. Скрыться от ока таких районных комитетов почти невозможно: заметив из окна незнакомца, комитетчик бежит к телефону, набирает номер соратника, оповещает его, тот, в свою очередь, звонит следующему постовому, — и так далее, и тому подобное, пока объект наблюдения либо не совершит преступного деяния, либо не выйдет из зоны комитетской ответственности.
Регулярно, особенно поначалу, соседские жители забрасывали мне в письменное отверстие в двери похоронные уведомления, — однотипные скромные открытки со скорбно поникшей веткой или букетом цветов, траурной рамкой, стандартным текстом, иногда трогательным четверостишием. Этих уведомлений, особенно в первые месяцы, было настолько много, что — по моим представлениям — улица, хотя и довольно длинная, должна была давно уже вымереть начисто, как от эпидемии чумы; однако, жители, хотя и были редки, не переводились.
Так вот на эти приглашения я не отвечал, скорбных собраний в особых помещениях траура не посещал, не вливался в невеселый поток уличной общественной жизни, окрашенной преимущественно в похоронные цвета.
Кстати, наверняка были у моих соседей и другие заботы, случались и иные события, более радостные, чем похороны, но оставались они для меня неизвестными, на свадьбы меня не приглашали, рождение детей, если таковое имело место, происходило сообразно природным законам и не требовало участия с моей стороны.
Вот и остановка. Если верить лампочкам электронного табло, следующий трамвай придет минут через пять. Другими словами, к адвокату я опоздаю, хотя и не сильно. Присел на скамейку, но почти сразу поднялся, решив пройти к следующей остановке, до которой ходу пешком было от силы минуты две.
Едва отойдя от остановки, я сделал неожиданное открытие: меня снимали. Краем глаза я заметил, как остановилась на другой стороне машина, на боку которой стояли буквы, обозначавшие название местной телевизионной компании; окошко водителя опустилось, после чего в нем показался объектив телевизионной камеры. Объектив, без всяких сомнений, был направлен на меня. Рядом с оператором сидела девушка, державшая у лица небольшой, темный, округлый предмет, — микрофон; девушка глядела на меня, говорила в микрофон.
На всякий случай я осмотрелся: улица, по которой я шел, мало чем отличалось от той, где стоял мой дом. Обычная спальная улица, напрочь лишенная особенностей, до зевоты похожая на все остальные спальные улицы спальных пригородов Антверпена. Прохожих и здесь почти не было, если не считать женщины, вошедшей только что в булочную по соседству с газетным магазином, да трех хмурых мужчин, вышедших из остановившейся впереди машины и скорым шагом двигавшихся мне навстречу.
Вот я поравнялся с телевизионным автомобилем; все-таки странно, подумалось мне, что ни оператор, ни журналистка не вышли из него, а снимают свой репортаж, оставаясь в автомобильном салоне. Я бы понял их действия, если бы на улице было холодно, шел дождь, валил снег или град, — а было сегодня лишь слегка прохладно, дождя не было; времени снега, явления редкого в этих краях, еще не наступило.
Обычный, банальный городской сюжетец, понял я. Вот идет одинокий, небритый прохожий в черных ботинках и черном пальто, держа руки в карманах, нос его слегка порозовел от свежего осеннего воздуха. А вот та же улица из другой перспективы: трое мужчин, шагающих плечом к плечу по тротуару навстречу небритому. Один чуть пониже ростом, другой повыше, пошире и поздоровей, на третьем — вполне дурацкая вязанная шапочка из тех, что дарят мужьям жены-рукодельницы. Трое, подобно мне, в объектив не смотрели и вообще держались так, словно и не подозревали о присутствии телевизионщиков. Простые ребята, подумалось мне, работяги, отработали смену, решили совместно посетить родное кафе, выпить пивка.
Все трое глядели на меня. Некоторое напряжение, сквозившее в их лицах, говорило о том, что и они, подобно мне, знали о лениво снимавшей нас телевизионной команде.
До сих пор я отчетливо помню, о чем думал, сходясь с этими людьми. Было у меня ощущение, что, выходя из дому, я что-то забыл взять с собой. Деньги? Паспорт? И то и другое лежало в бумажнике, а бумажник, я проверил, был со мной. Сигареты? Зонтик? Действительно, зонтика со мной и не оказалось.
Нас разделяло пару шагов, когда шедший посередине вдруг страшно закричал, достал из кармана куртки что-то, похожее на небольшой, беременный барабаном револьвер, присев, наставил его на меня, другой ударил меня ногой под ребра, я устоял, но уже следующим ударом (откуда-то сзади, что означало, что нападавших было более трех) меня сбили с ног, мгновенно заломили за спину руки, больно затянули их узким, жестким ремнем, а на лицо надели что-то дурно пахнущее и непрозрачное, что оказалось потом глупой шапочкой с головы одного из хмурых мужчин, — из-за которой я, кстати, и не увидел, кто именно бил меня, лежащего на земле.
Вокруг кричали, топали по гулким тротуарным плитам; подъезжали и останавливались машины, в том числе одна с оглушительной сиреной. Меня больше не били, только переворачивали на тротуаре; где расстегивали, где просто рвали пуговицы, обыскивали. Кроме бумажника с паспортом и незначительной суммой денег, сигарет и зажигалки, да связки ключей в кармане, у меня ничего не было. Сейчас я уже знал, что именно забыл взять с собой, выходя из дому: конверт с дневником Виктора, который должен был передать адвокату.
Подняли на ноги, держа с двух сторон под руки, повели в машину; я несколько раз ударился голенью об острые ступеньки. Меня уложили на сиденье. В машине было шумно.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau