6

Она ждала меня на улице, и ждала, судя по всему, давненько: я опаздывал почти на полчаса. Увидев меня, посмотрела на часы, молчаливо осуждая мою непунктуальную необязательность.
— Добрый день, — сказал я, подходя к ней. — Простите, что опоздал. Непредвиденные обстоятельства.
— Не страшно, — ответила она. Как и всякая воспитанная девушка, она не могла ответить иначе. — Жаль только, что у вас остается совсем немного времени на беседу с другом.
А вот об этом я и не подумал. Действительно, можно было бы и поторопиться. Как неудачно получилось. Хотя, если быть искренним, приходилось признать, что опоздал я не просто без каких бы то ни было уважительных причин, а намеренно.
Пройдя вдоль высокой крепостной стены с узкими вертикальными бойницами, мы вошли в нишу в стене, позвонили у дверей. В зеркальных воротах отражался дом на другой стороне узкой, в одну машину, улицы. В двери щелкнуло, после чего девушка дверь открыла, вошла первой, я ступил вслед за нею. Входил я в тюрьму впервые в своей жизни. Поразительной мне показалась тишина, в которую погрузилось это небольшое помещение после того, как за спиной закрылась входная дверь. Вообще, ничего зловещего не было в этом небольшом зальце, обставленном просто, но опрятно; от заводской проходной его отличали, на первый взгляд, лишь две вещи: комнатка посреди зала, огороженная со всех сторон зеленоватым пуленепробиваемым стеклом, да два человека за стеклом в сероватой, не похожей ни на военную, ни на полицейскую, форме, мужчина и женщина. Мужчина остался сидеть за столом, женщина подошла к стеклу, в котором была встроена скользящая на салазках полочка, наподобие тех, что можно встретить в почтовых отделениях или банках. От меня потребовался только паспорт; о свидетельстве, подтверждающем мою бесконечную благонадежность и добропорядочность, было забыто.
— Пойдем, — сказала девушка.
На нас никто не смотрел; тюремная женщина вернулась к своему столу. Мы обогнули стеклянную стену, прошли воротца первого металлоискателя, затем другого, приблизились к железной двери, и ее замок открылся раньше, чем мы успели нажать на кнопку у двери.
Дверь выходила на узкий, мощеный булыжником колодец-дворик, в правом углу которого стояла разноцветная пластмассовая детская горка, показавшаяся мне поразительно неуместной в угрюмом тюремном дворе.
Все говорило о том, что гостями мы были желанными: замки открывались перед нами сами по себе; вот и следующая дверь, ведущая в другое тюремное крыло, сказала "жжж", щелкнула, как и две предыдущие, после чего девушке оставалось лишь повернуть круглую металлическую ручку и толкнуть дверь перед собою.
Интерьер повторился, только за стеклом сидел один человек, и являлся женщиной. Мне показалось, что она и не посмотрела на нас.
Пройдя стеклянную стену, мы вступили в узкий коридор, по обеим сторонам которого шло по ряду дверей, большинство из которых в середине имело окошко, перехваченное решеткой. В первом окне я увидел четырех мужчин, молча сидевших за столом; все четверо посмотрели на меня так мрачно, точно их заперли там по моей вине. На второй двери была табличка "канцелярия". Третья слева была гостеприимно открыта и ждала нас. Комната содержала стол у стены, три пластмассовых стульчика вокруг него, пропагандистский плакат на стене, повествующий о вреде курения.
— Можно сесть? — спросил я девушку.
— Конечно, — сказала она, тяжело опуская на стол свои бумаги.
— Кофе вы мне не предложите? — сказал я, усаживаясь. — И курить здесь, конечно же, нельзя?
Она только улыбнулась, думая о другом.
Мы пробыли в комнатке всего несколько минут, когда в дверях появился Виктор. Не знаю, чего я ожидал: наручников, кандалов, автоматчиков вокруг него, сторожевых псов, во всяком случае, какой-то охраны, — а ничего этого не было, пришел он один, задержался в дверях, посмотрел вначале на меня, перевел взгляд на адвоката, шагнул в комнату. Его тюремный костюм напоминал дешевенькую ночную пижаму, состоящую из сильно поношенных серых штанов и майки, поверх которой был надет уж совсем невероятный халат с коротковатыми рукавами, похожий на те, в которых трудится технический персонал третьеразрядных заводиков с грязным производством; может быть, без халата ему было холодно, а выбирать одежды поприличнее было не из чего? Мне кажется, что на ногах у него были тапки-шлепанцы без задников.
Виктор опустился на стул.
Он похудел; синяки под глазами были настолько густы, будто подводил он их тушью, как актеры в немых кинодрамах начала века. Он был чисто выбрит. Было видно, что побрился он перед самым нашим приходом: в начале шеи стояла свежая, хоть и застывшая капелька крови. Я представил себе, каким событием в его однообразной тюремной жизни должен быть наш визит.
Сказал что-то по-нидерландски адвокату, стал застегивать халат, едва сходившийся на груди. Да, вот и пальцы стали тоньше, отчего казались еще длиннее, чем были на самом деле.
— Ты что-то хотел мне сказать? — обратился он, наконец, ко мне сухо и холодно. — Или посмотреть пришел?
Его тон удивил меня.
— Я хотел узнать, не могу ли тебе чем-нибудь помочь, — сказал я.
— И каким же образом? — спросил он.
— Тебе лучше должно быть известно. Я потому и пришел, чтобы спросить.
— Передачу носить будешь? Куриный бульон, апельсины, финики? Или побег организуешь? Подкоп выроешь? На вертолете с канатной лестницей прилетишь?
— Подожди, — сказал я. — Я тебя не понимаю. Если ты не можешь говорить со мной нормально, зачем ты согласился со мной встретиться?!
— Да, ты прав, прости, друг, — сказал он, как мне показалось, произнеся слово "друг" с иронией. — Меня невольно смутило твое сильное сострадание. Не надо меня жалеть.
Глаза его были воспалены, красны, как бывает от долгого отсутствия сна; губы потрескались, он то и дело начинал кусать их.
— Мы сейчас уйдем, — сказал я. — У нас в любом случае всего несколько минут. Но раз уж я пришел, можно задать тебе пару вопросов?
— Смотря каких.
— Например вот такой: что нам делать с твоим дневником?
— Вам?!
Он взглянул на адвоката, снова повернулся ко мне.
— Что вам делать с моим дневником? — переспросил он, сделав ударение на слове "вам".
— Да, с твоим дневником.
— Она передала его тебе?
— Да.
Он стал смотреть в пол. Глупо, конечно же, было заговорить о дневнике.
— Выбрось, — сказал он.
— Выбросить?
— Да.
— Он тебе не нужен?
— Нет.
Встать и уйти? И почему сострадание, такое почти искренне всего пять минут назад, вдруг перешло в раздражение, чтобы не сказать большего?
— Послушай, если ты на самом деле ни в чем не виноват, зачем тебе все это нужно?
— Вся эта комедия?
— Я не говорил "комедия".
— Не говорил? Мне показалось? У меня галлюцинации? Параноидальный бред?
Он засмеялся. И засмеялся совсем не к месту.
— А почему бы и нет?
— Что "почему бы и нет"? — спросил я. — Что ты этим хочешь сказать?
— Чем именно?
Говорить с ним не имело смысла: этот идиот попросту издевался надо мной.
— Так чем же именно, друг? Чем именно я что-то хотел сказать?
— Ладно, я ухожу, — сказал я, вставая на ноги.
— Уходишь? Как жаль. А то посидели бы. Покалякали. Ты бы на меня посмотрел, с сочувствием. У тебя это так хорошо получается.
— Приди в себя, — сказал я. — Приди в себя. Очнись. Посмотри на себя со стороны.
Виктор вскочил на ноги, стал, выворачиваясь, заглядывать себе за спину.
— С какой именно?
— Что "с какой именно"? — спросил я, не поняв вопроса.
— С какой именно стороны лучше посмотреть: с левой или все-таки с правой? Или сзади? Или сверху? Или попробовать снизу?
Я оглянулся на адвоката. Та перебирала бумаги, старательно не глядя в нашу сторону. Теперь я понимал, что имела она в виду, говоря об отсутствии "помощи" с его стороны. Да и могла ли она помочь этому придурку? Или работать с ним должен был, скорее, психиатр?
Он не протянул мне руки, но и я не подал ему своей.
Мне было сложно объяснить девушке, в чем заключался предмет нашего разговора. У выхода мы попрощались и разошлись в разные стороны, хотя нам и было по пути: идти с ней после такой беседы с Виктором мне не хотелось. Вот я и пошел в другую сторону. А потом вернулся, пройдясь по малознакомым и неинтересным притюремным улицам, чтобы дать ей время дойти до своего автомобиля, сесть в него и уехать домой.