4

После встречи со следователем я несколько раз проезжал мимо дома Виктора: кусты живой изгороди разрослись, стояли неровно, неопрятно, дорожки и газон перед домом были усыпаны опавшей листвой, ставни опущены, заклеены красно-синими полицейскими лентами с печатями; опечатаны были и входные парадные двери. Несколько раз у подъезда к дому я видел телевизионные съемочные группы: оператора за камерой на штативе, звукооператора с телескопической удочкой микрофона, журналиста, на фоне дома говорящего в камеру.
В тот день дом стоял с поднятыми ставнями; одно из окон на втором этаже было раскрыто настежь; сквозняком из комнаты вытянуло прозрачную занавеску. Исчезли ленты и с парадной двери, а на дорожке рядом с домом стояла машина. Подошел к дому, открыв невысокую декоративную калитку, которую можно было перешагнуть. Позвонил. Из-за двери послышались быстрые шаги, за матовым непрозрачным стеклом мелькнула тень, щелкнул замок.
— А, — сказала она, узнав меня не сразу; особенной радости ее лицо не выразило. — Это ты... А я думала...
Я так и не узнал, что именно она думала.
— Привет, — сказала она.
— Здравствуй, — ответил я.
Она была в одной майке, узких джинсах, модных в этом году белых спортивных тапочках.
— Ты к Виктору? — спросила она.
— Нет, конечно.
— Ты в курсе?
Еще бы.
— Как ты? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Вот, убираю, — сказала она, махнув рукой куда-то вглубь коридора. — Зайдешь? — спросила она, надеясь, что я откажусь.
— Спасибо, — сказал я, ступая на крыльцо. Она посторонилась, впуская меня в дом.

** ** **

Она знала, что ее искала полиция: как только услышала об этой ужасной истории, тут же все бросила и приехала домой. Дом был опечатан; это не только напугало ее еще больше, но и повлекло за собой целый ряд неудобств: пришлось наводить справки, ехать в полицию, потом в суд, искать нужных людей, объясняться, отвечать на вопросы, — но все разрешилось благополучно, они думали, что она погибла, убита, лежит с отрезанной головой на дне какого-нибудь фламандского озера, голова отдельно, туловище отдельно, кто бы мог подумать, столько лет прожили вместе, но она оказалась жива и невредима, только боялась, что ей не позволят остановиться в доме, но печати сняли, следователь специально поехал с ней вместе, дом ей больше не нужен, только негде на это время остановиться, а потом она обязательно его продаст.
— Не останусь здесь ни за какие деньги, — говорила она с широко раскрытыми, голубыми красивыми глазами. — Вот только не знаю, кто его теперь купит. Мне сказали, что после окончания следствия и суда дом можно будет продать... Надо будет уточнить, как в таких случаях оформляется продажа.
Мы помолчали. Она была красива, как раньше, хоть и немного изменилась, как будто чуть постарела. Ее нисколько не волновала судьба ее мужа.
— Вы уже развелись?
Она покачала головой.
— Пока нет. К сожалению, так быстро это не делается.
— Он против?
— Виктор? Нет.
Она замолчала, нахмурилась, стала смотреть в окно, в сад, потом передернула плечами.
— Как подумаю, что прожила с таким человеком столько лет, в одном доме, один на один...
— Ты думаешь, что это все правда? — спросил я.
— Что именно? — не поняла она моего вопроса.
— Что он на самом деле убийца...
— А как же? Он же сознался...
Она помолчала.
— Мы как-то отдыхали в Испании. Небольшой приморский городок. Возвращались из ресторана. Было уже поздно, темно, часов двенадцать. Решили пройтись по берегу... Берег там был, вернее, пляж, бесконечным, широким. С одной стороны море, с другой — дюны за заборчиком с колючей проволокой, до которых от моря метров, наверное, сто. Никого нет, только звезды, волны шумят, ноги в песке вязнут. Я отошла в сторону, чтобы...
Я понял, для чего она отошла в сторону.
— Вдруг два пьяных парня. Я очень испугалась: темно, вокруг никого, ребята совсем пьяные, вряд ли понимают, что делают. Виктора не видно... Я кричу, зову его, а сама думаю: а вдруг он меня в темноте не найдет?! Пляж огромный, темно, вдруг он и не услышит меня? Сказал, что подождет, а что если пошел вперед? Но он услышал.
Не знаю, чего было больше в ее лице, боли, страха или отвращения.
— Мне до сих пор страшно вспоминать, как он их бил. В этом было что-то ненормальное, я об этом уже тогда подумала. Он их чуть не убил.
— Ты об этом в полиции рассказала? — спросил я.
— Конечно, ведь они спрашивали...
— Он же тебя защищал.
— Да, но... Когда людей продолжают избивать после потери сознания, душить... Ты просто не можешь себе этого представить! Он был в тот вечер в ботинках, — которые мы взяли с собой, смешно вспомнить, чтобы ходить по каким-то окрестным горам, — его легкие туфли порвались. Так вот он в этих ботинках бил их прямо в лицо! Прямо в лицо, уже лежавших без сознания! Песок был красным, можешь ты себе такое представить, красным, красным, красным и влажным от крови! У одного кровь шла горлом!
Ее сильно передернуло от отвращения, а глаза покраснели, словно в любую секунду эта красивая, тонкая, чувствительная девушка готова была расплакаться. Не знаю, можно ли в темноте увидеть, что песок был "красным, красным, красным" от крови, даже в том случае, если шла она горлом. Разве что, влажным. Темным и влажным.
— Не знаю, можно ли это назвать "защитой".
Она замолчала, беря себя в руки.
— Сейчас мой друг должен прийти, — сказала она. — С минуты на минуту.
Понятно.
Я встал. Встала и она.
— Не буду тебя задерживать, — сказала она.
— Да, мне пора, — сказал и я.
И пошел к коридору, к двери. В столовой стоял пылесос, рядом было ведро; швабра с грязно-серой тряпкой лежала на мраморном полу в кухне.
Она шла за мной, отпустив меня на несколько шагов вперед.
Дверь оказалась не заперта. Я нажал на ручку, открыл, вышел на дорожку перед домом.
Ей очень хотелось поскорее закрыть за мной дверь, я видел это, только необходимо было соблюсти приличия: нужно было попрощаться.
— Очень рада была с тобой поговорить, — сказала она.
— Мне тоже было очень приятно, — сказал я.
— Может, еще увидимся.
— Кто знает.
— Кстати, — сказала она, — пару дней назад ему пришло письмо из Москвы... Я думала заехать в суд, чтобы отдать...
— Если хочешь, я передам, — предложил я.
Она подумала, прикусив губу.
— Хорошо, сейчас...
Закрыла дверь, оставив меня на улице, через минуту вернулась; оставаясь за дверью, протянула письмо. Мы попрощались, и дверь была поспешно заперта.
Конверт был заполнен без сомнения женским, почти детским почерком, неровным, мелким. В некоторых местах слова не помещались в границах голубоватых линий, сползали вниз или лезли наверх, словно автор писал вслепую, с закрытыми глазами.
Обратный адрес говорил о том, что письмо действительно пришло из Москвы.
Адресовать ответ следовало Анне Ивлевой.