32

Мой отъезд, намеченный на следующий день, задержался. Я выписался из гостиницы, заплатил за ночь, проведенную в ней лишь отчасти, и выпитые в минибаре напитки, перешел к знакомым. К вечеру мне пришла в голову мысль, заставившая меня одеться, собраться — и провести остававшееся до утра время в самых разных местах, не закрывавшихся на ночь: на улице, в метро, в дешевом ресторане, в кафе, на вокзале. В вокзальном зале ожидания я и встретил утро, среди сотен усталых, измученных, как и я, ожиданием утра, людей. Телефонных аппаратов, с помощью которых можно было совершать международные звонки, здесь не было, — или я не знал, где их следовало искать. Вообще, мест в зале ожидания было немного, так что, если мне не хотелось провести остаток ночи на ногах, нужно было хранить свое место, не вставать с него и никуда не уходить. Мне казалось, что я не смогу уснуть, но я уснул. Речь могла идти только о самоубийстве. Следов насилия не было никаких. Никаких следов насилия. Что же тогда могло заставить тебя затянуть на шее узел?
Затем я был арестован, — так просто, буднично и незаметно, что и сам в первую минуту не понял, что меня арестовали. В сопровождении пяти или шести молчаливых людей мы прошли к выходу; один из моих спутников взялся нести мою сумку, другой открывал передо мною двери. Машина, в которую мне предложили усесться, стояла не у далекого края тротуара, а прямо у дверей, в том месте, где заканчивались каменные ступени и начинался тротуар. Остаток дня я провел в беседах с незнакомыми людьми, задававшими бесконечное множество самых разных вопросов. На меня не кричали, меня не запугивали, обращались со мной хотя и сухо и сдержанно, но, что называется, корректно и даже любезно, — если не считать того, что оставили ночевать в одиночной камере. Интересовало моих собеседников только одно: что мне известно о партии вывезенных Виктором из страны алмазов. Алмазы оценивались в десять-пятнадцать миллионов долларов и являлись, как я понял, частью другой, значительно более крупной партии, похищенной из страны бельгийскими сообщниками Виктора и растворившейся на бездонном и безбрежном антверпенском алмазном рынке. К сожалению, удовлетворить их любопытство я не мог. Равно как и они моего. О том, что повесившаяся, повешенная, убитая, погибшая, безвременно ушедшая, называй как хочешь, ни Анной, ни Ивлевой (ранее действительно проживавшей по данному адресу, а нынче выбывшей неясно куда, да и, по большому счету, непонятно когда) не являлась, мне было известно еще позавчера, от тех господ милицейских сотрудников, которые приехали по моему звонку убедиться в том, что мертвая мертва.
Утром меня передали недовольному работнику бельгийского посольства. Я не нуждался в его дальнейшей помощи: у меня были и деньги, и необходимые вещи, и документы.
Было у меня и о чем подумать. Вот, например, хотя бы о том, что означала вся это сцена со встречей меня по адресу Ивлевой, с убедительно разыгранным "узнаванием" во мне Виктора, слезами, нежностью, страстью, страхом, звонками, таинственным ночным вызовом, так сказать, на работу... Единственным, что мне приходило в голову — и что казалось мне вполне похожим на правду, — была мысль, что попал я в нечто вроде засады, ловушки, устроенной на тот случай, если Виктора все-таки связывала с Анной сладкая алмазная тайна, если бы вздумалось ему связаться либо с Анной, либо с ее друзьями, подругами, сподвижниками, соратниками, соратницами, — наиболее подходящее наименование выбирайте, друзья, сами, à volonté, хоть все сразу, — непосредственно или через связных, друзей, знакомых, похожих на него, как две капли воды. На тот случай, если, скажем, алмазы были спрятаны ею. Которые похитил Виктор. Причем, похитил с помощью совершенно другой женщины, чью голову не поленился захватить с собой в далекий рейс... И так далее и тому подобное.
Повешенная не могла не знать его лица; не могла она, — так, во всяком случае, представляется мне, — не знать, что он в тюрьме; как же объяснить тогда, что приняла она меня за Виктора, неожиданно освободившегося из бельгийской темницы и без предупреждения нагрянувшей к... К кому? Если бы на самом деле связывало его с Анной больше, нежели случайная встреча, а затем случайная ночь, если бы разделяла она с Виктором такую дорогостоящую тайну, — разве не узнал бы он подмены, не заметил обмана? Или и она была отчасти похожа на Анну, как я — на Виктора? Скажем, специально найдена, подобрана, отобрана, взята на роль... Да нет же, ведь видел же он Анну своими собственными глазами мертвой, убитой, с перерезанным горлом?! Или об этом не было известно (или не было известно наверняка) тем, кто поселил в квартире Ивлевой постороннюю девушку? Которая, увидев меня, — как две капли воды похожего на самого себя, — испугалась, растерялась, решила действовать так, как все мы видели. И ощущали. Лишь бы только задержать, лишь бы не ушел... А вот интересный вопрос: назвала ли она меня хоть раз по имени, то есть, разумеется, по имени того человека, за которого она меня якобы приняла? Если не изменяет мне память, — не назвала. И чем была занята ее голова, пока с таким жаром она разделяла со мной страсть, ласкала меня с такой чистой нежностью? Приблизительно тем же, чем моя? Лихорадочным: "Она или не она?!" — "Он или не он?!" И как узнать, и как проверить, и как сообщить... Сообщить в "подземный мир", как славно выразился мой недавний знакомец.
И все-таки, и все-таки, мне было жаль ее. Мне было ее жаль. Хотя бы за ее красоту, которой больше в мире нет.

** ** **

Рейс отложили на два часа из-за сильного снегопада.