homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть II — АННА



3

Не могу сказать, на кого я больше злился, подходя к зданию суда — без преувеличения одному из самых тяжелых, мрачных зданий этого города: на Виктора или на самого себя. В конце концов, он меня ни о чем не просил, так что поступок мой был вполне добровольным, по крайней мере, внешне...
Вот я пересек на красный свет проспект, пошел по тротуару, уложенному небольшими плитами, зеленоватыми от распространенной в этих краях особого вида плесени, приблизился ко входу в суд, к его широкой лестнице с высокими, местами стертыми до покатости каменными ступенями. Вот, поднявшись по ступеням, открыл одну дверь, следом за ней вторую, вошел в сумрачный зал, сделал несколько шагов, остановился у подножия совершенно сумасшедшей чугунной статуи, изображающей безрукого бегущего человека с дырами в полом металлическом теле. Надпись на табличке гласила: "Несправедливость". Движение безрукого было обращено к двери, через которую я только что вошел в зал: чугунная Несправедливость как бы со всех ног бежала из здания суда... Если даже несправедливости здесь не по себе, что приходилось думать о простых, неметаллических, гораздо менее прочных людях, подобных мне?
Обойдя скульптуру, направился к стеклянной будочке, к сидящему в ней человеку, которому можно было задавать вопросы. Пожилой адвокат, одиноко сидящий на лавке за столиком, рассеянно провожал меня взглядом. Служитель за стеклом отложил журнал и без улыбки стал смотреть на меня. Журнал был на английском языке. Он долго не понимал, чего я искал, а искал я неприятностей.
— Не знаю, — сказал он недовольно, проникнув в сущность моего вопроса. — Вам сейчас надо?
— Да. Хотелось бы сейчас.
— Подождите, — произнес тот, поднимаясь со стула. — Пойду узнаю. Ведь их здесь может просто не быть.
Адвокат смотрел на меня со своей лавки; поймав мой взгляд, интеллигентно потупился. Слышал, интересуется. Любопытный случай: член "Organizatsyia" явился освобождать своего боевого камрада. Поразительный пример самопожертвования. Или идиотизма.
Услышав за спиной шаги, я оглянулся.
— Добрый день, — быстро произнес человек в костюме, стремительным шагом подходя ко мне со стороны лестницы. Он взглянул мимо меня в направлении будки, в которую уже вернулся мой недавний собеседник, любитель англоязычных журналов: будочник кивал, указывая на меня. Попался, который кусался.
— Поднимемся? — не то спросил, не то приказал он. Впрочем, вполне любезно.
И двинулся вперед.

** ** **

Бывают на свете лифты, которые летят в своих шахтах подобно мысли, то есть очень быстро. Так, что становится тяжело в животе и нехорошо на душе, и сами собой приходят на память истории о сорвавшихся с тросов кабинах, о десяти неудачливых лифтовых путешественниках, которых пришлось соскребать с днища скоростного филиппинского лифта, сорвавшегося с тридцать седьмого этажа, чайными ложками, и о иных подобных печальных происшествиях.
Наш лифт был лифтом совсем другой породы, неторопливым, солидным и основательным. Нажав на клавишу вызова, нам пришлось долго ждать его прибытия. Я не слышал, как он подошел к нашему этажу, так что раскрылись его дверцы внезапно, словно он все это время стоял перед нами, только все сомневался, стоило ли принимать нас в свои недра. Подниматься было всего на третий этаж. Я смотрел на лифтовое табло, мой спутник — на меня. Когда лифт остановился на нужном этаже и раскрылись дверцы, человек в костюме учтиво предложил мне выйти первым, что я и сделал. Пройдя по трескучему паркету до конца коридора, остановились.
— Вам вот к этому господину, — сухо сказал мой спутник, кивнув на человека, двигавшегося нам навстречу. — До свидания.
— До свидания, — повторил я.

** ** **

Следовательский кабинет представлял собой небольшую, казенно обставленную комнатку с двумя столами, невысоким шкафчиком, официальным королевским портретом на стене, компьютером на столе, принтером на другом. Король в парадном по случаю моего визита военном костюме с алой лентой через плечо холодно взглянул мне в глаза.
— Проходите, садитесь, — предложил следователь, усаживаясь за стол. — Так вы хотели поговорить со мной по поводу Ивлева?
— Да, — ответил я, опускаясь на указанный стул. Следователь довольно сносно произнес фамилию Виктора, спутавшись лишь с ударением, поставив его на второй, вместо первого, слог.
— У вас есть какая-нибудь новая информация?
— Да, — сказал я.
— Давайте по порядку, — сказал следователь. — У вас паспорт с собой?
Интеллигентный, даже приятный человек лет сорока пяти — пятидесяти, в черном костюме, при галстуке. Гладко выбрит, черные волосы зачесаны назад, туго уложены бриолином. Очки в светлой овальной оправе со стеклами для дальнозоркости. Необычным в нем было только одно: медлительность, с которой он совершал каждое свое движение. Первое время это было настолько странно, что я следил за его действиями, томительно и бесконечно перетекавшими друг в друга, как завороженный, забыв о просьбе показать свой паспорт.
Он повторил вопрос, я достал бумажник, протянул ему паспорт.
— Секундочку, — сказал тот. Оказавшись в его руке, паспорт поплыл к столу, и плыл так долго, что я поймал себя на желании ускорить движение: взять его из медлительной руки, самостоятельно перевернуть нужной стороной и положить на стол.
Однако, ничто не вечно: подошло к концу и путешествие паспорта, вслед за чем наступила очередь мучительного ввода данных в компьютер. Видно было, что следователь не совсем ладил с компьютером, а уж печатал просто плохо, одним пальцем, выискивая на клавиатуре нужные буквы.
— Вот так, — сказал следователь, наконец, и лицо его осветилось радостью. — Готово, — сказал он, взглянув на меня. — А теперь...
Он поднял руку, замер, снова глядя в экран компьютера, пошевелил в воздухе пальцами, потер ими друг о друга, сжал пальцы в кулак, нахмурился, вздохнул, вытянул указательный палец и нажал на клавишу ввода. Подвигал губами, снова нахмурился, посмотрел на клавиатуру, на экран, снова на клавиатуру, снова вздохнул — тяжелее, чем в первый раз, кивнул головой, соглашаясь с чем-то, снова нажал на ту же клавишу, вздрогнул, темнея лицом, взял себя за подбородок, глядя в экран, и вздохнул совсем горько.
— Черт! — произнес он негромко. — Ничего не понимаю...
Он еще посидел перед компьютером, потерянно глядя в экран, потом встал со стула и, забыв о моем присутствии, вышел из комнаты, не сказав мне ни слова. Из коридора еще долго слышались удаляющиеся шаги. На столе сиротливо лежал мой паспорт. Взять его и уйти? Медлительный человек в костюме вряд ли и вспомнит обо мне, поглощенный схваткой с компьютером.
Через несколько минут в кабинет вошел и, не поздоровавшись со мной, уселся за компьютер человек в синем рабочем халате. Пощелкав клавишами, тот недовольно обратился ко входившему в комнату следователю:
— Так куда ты нажал?
— Да вот сюда, — неуверенно ответил тот.
— Тогда где же он?
— В том-то и вопрос.
Сероватые, бывшие некогда белыми, стены, тяжелая старомодная чугунная батарея центрального отопления; окно забрано основательной решеткой в тон радиатору; вертикальные округлые прутья перечеркнуты в трех местах узкими четырехгранными поперечинами; грязно-коричневая краска местами вспучена, местами облупилась, обнажая черную, старую. За окном — стеклянный купол какого-то здания, в котором обитает, надобно полагать, целое стадо донельзя тупых и хищных, особой породы бесхвостых бюрократических человекообразных крыс; стекло соответствующего, маскировочного мышиного цвета, пыльное и непрозрачное. У меня уже болела спина, затекли ноги. Темнело, хоть еще не было поздно; пошел сильный дождь. В кабинете включили свет; матовая незамысловатая люстра осветилась. Было принято решение заново перепечатать мои паспортные данные. Человек в халате поднялся, хлопнул следователя по плечу и пошел к открытой двери в коридор, зевая. Зевнул и следователь, усаживаясь за компьютер, зевнул до слез.
— Что, вернемся к нашим б-баранам? — предложил он, споткнувшись на звуке "б", отирая пальцами глаза под очками.
На этот раз процедура закончилась успешно, хоть и длилась подольше. Интересно, равнодушие, полное, абсолютное равнодушие — и ко мне самому, и к принесенной мною "информации", возможно, необыкновенной важности, к моему времени, наконец, — читавшееся на его лице, — это прием или особенность характера?
— Так какая же у вас информация?
— Я получил от Ивлева письмо...
Я замолчал: следователь как-то странно всматривался в меня.
— Слушайте, — сказал он, наконец, — а вы знаете, вы очень похожи на Ивлева...
Действительно, мы были похожи друг на друга, но слово "очень" было страшным преувеличением. Нас иногда путали, но ошибались всегда люди посторонние, плохо знавшие нас обоих, или же видевшие нас мельком, издали, давно. Мы похожи, как бывают похожи люди одной национальности, одной профессии, одного происхождения.
— Вы родственники?
Мгновение я колебался, думая, какой ответ мог быть полезнее Виктору.
— Нет.
Говорят, для китайцев, особенно не привыкших к общению с европейцами, все европейцы на одно лицо. Возможно, и здесь обманывала наша принадлежность к чужому народу? Однако, как мудро заметил следователь, "вернемся к нашим б-баранам".
— Я получил от него письмо, из заключения.
— Можно? — сказал следователь, протягивая руку.
— Что? — спросил я.
— Письмо.
— У меня его нет.
— Вы же сказали, что получили от господина Ивлева письмо... Или я вас неправильно понял?
— Я получил от него письмо, но письма у меня нет. Я его уничтожил.
Я не лгал, я просто пересказывал то, что придумал вчера вечером, возвращаясь домой с прогулки после чтения дневника, а додумал ночью, по понятным причинам почти полностью бессонной.
— Как это вы его уничтожили?
— Сжег.
— Почему?
— Просто испугался. Мне не хотелось иметь к этой истории никакого отношения. Боюсь, каждый поступил бы на моем месте приблизительно так же.
Следователь смотрел на меня с сомнением, чтобы не сказать с неприятным недоверием.
— Когда вы его получили?
— На прошлой неделе. В среду.
— И как, вы говорите, оно попало к вам?
— Пришло по почте.
— Просто по почте?
— Да.
Следователь закурил, задумался.
— А что вас заставило все-таки прийти к нам и рассказать о письме?
Я развел руками, вздохнул. Следователь ждал ответа.
— Трудно сказать...
— Трудно сказать?
— Например, тот же страх. Уничтожив письмо, я испугался, что нарушил закон, совершил преступление. Если хотите, желание помочь следствию.
— Похвальное желание, — произнес тот без улыбки.
— Кроме этого, желание помочь другу.
— Так он ваш друг? — спросил следователь.
— Да, но мы давно не общаемся.
— А что так?
— Дела, заботы... Он женился. Разошлись дороги. Обычная история.
— Понятно.
А вот мне до сих пор не было понятно, верит ли тот моему рассказу.
Постучал сигаретой о край пепельницы, сбивая пепел.
— Хорошо, — сказал он, затянувшись и выдохнув дым, глядя мне в глаза. — Вы пришли, чтобы рассказать о содержании письма? Или я слишком забегаю вперед?
Я кивнул. А вот теперь нужно быть очень внимательным, чтобы не ошибиться. Итак, в путь: я помню письмо как сейчас, в котором шла речь о гибели и посмертном путешествии в Европу случайной московской знакомой моего друга, взявшей в дорогу только самое необходимое — голову; я могу повторить это письмо почти слово в слово. Мне вдруг стало жарко от волнения: что, если действовал я слишком наудачу, не продумав последствий своего поступка? Что, если смогут они доказать, что такого письма никогда не существовало? Что, если только ухудшу положение Виктора? А как скажется мой рассказ на девушке, доверчиво доверившей мне тайну своего подзащитного? И как же оно начиналось?!
— Не хотите кофе?
— С удовольствием, — ответил я, хоть собирался отказаться.
Из шкафчика он достал две белые чашки, два блюдца, вазочку с коричневатым кусковым сахаром, одноразовые пластмассовые палочки-ложки. Поставил на стол термос, разлил по чашкам кофе. Кофе был слабым, остывшим и, к счастью, безвкусным.

** ** **

Хоть и слушал он не без интереса, время от времени что-то записывая в лежащий перед ним блокнот, я видел, что рассказ мой не убеждал его. Когда же дошел я до того, каким образом была обнаружена отрезанная голова, он попросту расхохотался.
— Вы все это серьезно?!
— Да, — ответил я.
— Да неужели вы сами этому верите? Я понимаю, что вам очень хотелось бы помочь другу, это такое естественное и понятное... Ну вот вы говорите, что голову он нашел в чемодане, прилетев из России.
— Из Москвы.
— Да, я и говорю. Кому и зачем могло понадобиться подбрасывать голову в его чемодан?!
Я пожал плечами.
Следователь уселся поглубже, чуть отъехал в кресле от стола, положил ногу на ногу.
— Давайте разберемся. Выходит так, что голова была подброшена в чемодан после прохождения таможенной проверки в аэропорту Москвы... Зачем? Чтобы скрыть следы преступления, совершенного в Москве? Бред. Простите меня, чистый, откровенный бред. Для этого существует масса других способов. Вторая версия: голова была подброшена для того, чтобы свалить на Ивлева преступление, совершенное кем-то другим. Хорошо, но вдумайтесь: голова была подброшена в чемодан после того, как чемодан прошел таможенную проверку и был сдан в багаж. Иными словами, когда возможность обнаружения подброшенной головы равнялась нулю! Зачем же ее нужно было подбрасывать? В то время как сам предполагаемый преступник шел на колоссальную опасность быть замеченным в момент вскрытия чемодана или при входе на территорию аэропорта. Всякий аэропорт — закрытая, тщательно охраняемая территория. Вы знаете, что при входе на территорию аэропортов, а тем более международных, досматриваются вещи даже сотрудников, в том числе известных охране в лицо?! Допустим, голову подбросили-таки после сдачи чемодана в багаж. Но снова возникает вопрос: зачем?! С какой целью?! Чтобы голову обнаружили здесь, в Бельгии? Но ведь прибывший багаж не досматривается! Это известно детям! Кроме того, в таком случае преступники по крайней мере, — следователь поднял палец, выделив эти слова, — предупредили бы здешнюю полицию. По крайней мере!
Раздавил окурок о днище пепельницы.
— Кстати, что вам известно о его жене?
— Они разошлись, — ответил я, не сразу поняв, чьей женой он вдруг заинтересовался. — У нее был другой человек.
— "Другой человек"? Откуда вы знаете?
— Слышал. От знакомых.
— А кто он такой, этот другой человек?
— Не представляю. Не имею ни малейшего представления.
— Мы не можем ее найти.
Мы помолчали.
— К сожалению, у нас есть все основания предполагать, что супруга Ивлева была также убита. Имея в виду обстоятельства дела, приходится более чем серьезно считаться и с этой возможностью... Кстати, я должен составить протокол нашей с вами беседы, так что вам придется подождать, — сказал следователь, особенной сухостью тона давая понять, что разговор наш завершен.
Подождать, как же, придется.
— Ваш телефон не скажете — на случай, если у нас будут вопросы...
Пожалуйста.
За окном между тем совсем стемнело. Пришлось долго ждать трамвая. По-прежнему накрапывал дождь, хоть и значительно слабее прежнего. Вошел в трамвай через переднюю дверь. Сел на сиденье, поставил сложенный зонтик на пол. Трамвай медленно тронулся, посвистывая колесами по рельсам. Вечернее оживление на улицах кончилось; и машин, и прохожих оставалось совсем немного.
Я и не заметил, как день прошел.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau