23

Мы оба вздрогнули: зазвонил телефон. Я хотел было ее удержать, она хотела было остаться, но телефон звонил, звонки его были громкими, резкими и неприятными, и снять трубку казалось единственным способом заставить его замолчать.
Она поцеловала меня, словно покидала надолго, вскочила с дивана, пробежала к столу посреди комнаты; она все делала порывисто, легко — говорила, целовала, плакала, смеялась...
— Нет, никак, — сказала она, растерянно взглянув на меня. — У меня гости.
Замолчала, слушая голос в трубке.
— Нет, я ведь сказала. Я не могу.
Она больше не поворачивалась ко мне.
— Я все понимаю, но я не могу... Потому что не могу.
Она опустилась в кресло.
— Нет. Перестань. Я сказала: не могу. Сколько раз повторять? Нет, я не больна и чувствую себя прекрасно, просто не могу!
В трубке говорили, она слушала.
— Нет, я ничего не забыла. Я все помню... Я знаю, что будет...
Слушая говорившего, она отрицательно качала головой.
— Вот что, я сейчас просто положу трубку. Все. Пока.
Она действительно положила трубку.
Долго не оборачивалась ко мне. Затем встала, потерянно глядя на меня, прошла по комнате; по ее взгляду было понятно, что думала она не обо мне, — а если и обо мне, то невеселыми были ее думы.
Она как будто не видела, что я одевался. Одеваться мне было недолго, почти все оставалось на мне, успела она снять с меня только свитер. Подошла ко мне, заглядывая в мои глаза. Да, я все понял. Трудно было не понять, кто и зачем тебе звонил. Или я ошибался? Едва ли.
А вот сейчас она заметила, что я одевался.
— Подожди, — просительно сказала она, взяв меня за руку.
Боже, как легко переходила она от настроения к настроению, одно выражение лица меняла на другое. Чем испугало ее то, что я одевался? Или ее испугало то, что было сказано по телефону? Скорее, последнее. Или и то и другое.
— Ты уходишь? — со страхом спросила она.
— Нет.
— Не уходишь?
Я повторил ответ.
Она постояла передо мной, растерянно следя за моими движениями.
— Я ведь чай поставила, да? Он, наверное, уже остыл. Выпьем чаю?
Я видел, как все ее тело покрывалось холодной сыпью: снова, как сразу после окончания телефонной беседы, она смотрела на меня, меня не видя. Зябко передернув тонкими плечами, она пошла в кухню. Вернулась в гостиную с двумя чашками. Потом принесла два блюдца. Затем — пузатый коричневый чайник с выгнутым горлышком, две чайные ложечки, сахарницу. Опрокинула чайник горлышком в одну из чашек. Чайник был пуст.
— Я забыла налить воды, — сказала она тихо. — Совсем потеряла голову.
Я взял чайник из ее рук, холодный и легкий.
— Давай я помогу тебе.
Она кивнула.
Маленькая, тесная, опрятная кухонька. Мне было видно, как надела она майку, взяла с дивана трусики, подняла с пола джинсы. Пришла ко мне уже одетой. Телефон зазвонил снова, когда вода почти закипала.
— Не поднимай, — сказал я.
Опустив голову, пошла в гостиную.
— Да, — услышал я ее тихий голос, когда звонки прекратились. — Ведь я же сказала, что не могу...
Чайник закипел, забрызгал из горлышка каплями воды, налитой чересчур обильно, был снят с огня, огонь был выключен, кипяток залит в другой чайник, заварочный, с которым Анна вышла в гостиную.
Я услыхал ее шаги только тогда, когда была она в кухне.
— Мне нужно идти, — сказала она.
Вздохнула.
— Ты все слышал...
Я все слышал и понял, что отказаться было нельзя.
— Ты подождешь меня здесь? Ты не уйдешь? Ты на меня не злишься?
Я не зажигал в кухне свет. Она обняла меня, и я почувствовал, как дрожит ее тело. Должно быть, ей было холодно. За темным кухонным окном стояла ночь.