22

Когда открыл глаза, она стояла передо мной на коленках, положив голову рядом с моей, глядела в мои глаза. Я вспомнил, что лежало в ее сумочке, открытой не мной в гостиничном туалете: фотография ребенка, сидевшего на песке, тянувшегося к объективу пухлыми ручками.
Она гладила меня по лицу.
— Ты изменился, — сказала она.
Я усмехнулся.
— Я ведь даже не сразу узнала тебя. У меня было такое странное ощущение, что...
Она остановилась.
— Нет, ерунда.
— Что ты хотела сказать?
Назвать ее Анной? Сказать, что забыл ее имя?
— Ничего. Такое ощущение, как будто ты...
Как будто ты совсем не тот человек, о котором я думала.
— Как будто ты меня забыл.
В этом была своя доля истины: я не помнил ее совсем.
— Скажи, — произнес я, — как твой ребенок?
Я видел, как быстро, в одну секунду, изменился ее взгляд. Она смотрела на меня со страхом.
— Как твой ребенок? — повторил я вопрос.
Она поднялась с пола, села на диван спиной ко мне, долго молчала. Я смотрел на ее узкую спину, на ее склоненную голову, на руки, сложенные на коленях ладонями друг к дружке, плавную, женственно-округлую линию окончания талии, бессильно опущенные плечи. Бедная девочка, это была твоя тайна, о которой ты не хотела рассказывать мне. Ведь так?
— Откуда ты знаешь? — спросила она наконец, не поворачивая головы. — Кто тебе сказал?
— Я видел фотографию.
— Какую фотографию? Где?
— В твоей сумке.
— Когда?
Я не стал отвечать. Скоро она повернулась ко мне. Как жалко могут выглядеть груди испуганной, горько плачущей женщины!
— Ты поэтому не звонил?
Я покачал головой: нет.
— Я так и думала! Я не нужна тебе с ребенком?!
Сколько горя, сколько безнадежной тоски...
Привстав, я обнял ее, привлек к себе, заставил лечь рядом, прижал к себе. Как легко плакала эта девочка, подумалось мне. Плакала, горько и бесконечно, она после последней встречи с Виктором, плакала при встрече со мной, плакала теперь.
— Сын или дочь?
— Девочка.
— Где она сейчас?
— У родителей.
— Ты замужем?
Немаловажный вопрос. Возможно, ответ на него уже был известен тому человеку, на чьем месте я лежал.
— Нет.
— Была?
— Нет.
— Сколько ей?
Она до сих пор не подняла ко мне головы.
— Почти два.
Родила в семнадцать лет. По логике подобных разговоров, теперь я должен был спросить ее имя, — имя чужой девочки, несчастной дочери несчастной матери. Но не спросил.
— Прости меня. Я ничего, ничего, ничего не жду от тебя. Ничего. Пожалуйста, поверь мне.
Она готова была разрыдаться снова.
Боже мой, сколько горя, какое море боли заливало душу этой девочки!
Ее губы были совсем мокрыми, — мокрыми от слез. Мокрыми и солоноватыми. Мне было ее жаль, так жаль, что попроси она в эту минуту о чем угодно — я сделал бы для нее, не задумываясь. И еще: мне ведь тоже хотелось забыться. Целуя ее соленые губы, я забывал обо всем. Или почти обо всем: видел только ее, помнил только о ней, думал только о ней. Хотел только ее. Любил только ее, легшую на меня своей грудью.