21

Она не оделась, лежала передо мной на диване, как была, говорила, перескакивая с темы на тему, словно ей нужно было спешить, словно боялась не успеть рассказать всего, передуманного, перечувствованного, пережитого за то время, пока не видела она меня... А не видела она меня никогда. Знай она, что ей нужно было рассказать мне всю свою жизнь, как торопилась бы она в этом случае...
Бледность прошла, на ее щеках теперь снова можно было различить тонкий, нежный румянец; глаза блестели, но уже не от слез. Она смеялась, не замечая, что я не отвечал ее смеху, часто целовала меня, закрывала лицо руками, рассказывая о чем-то горьком, наверное, о том, как обо мне скучала, как вначале боялась, а потом уверилась, что я забыл ее.
Я слушал — и не слышал ее.
Что я знал о ней? Или точнее, что я знал о той девушке, названной Виктором в своих записках Анной — и убитой в кровати гостиничного номера, в котором я остановился? Убитой, если верить его дневнику; если же верить моим глазам и всему остальному во мне, что способно слышать, осязать, обонять и испытывать иные ощущения, то была она жива, так же жива, как я сам, как Виктор, так достоверно и убедительно описавший ее смерть...
Но может, это была не Анна, описанная в дневнике, а совсем другая, судя по всему, недолговременная и, что называется, случайная знакомая Виктора, о существовании которой мне до сих пор не было известно? Но ведь спросила же она о письме: "Ты получил мое письмо?" Что именно она сказала, как сформулировала она свой вопрос? "Ты получил мое письмо?" Но о каком письме шла речь — о том, что было передано мне женой Виктора, или о каком-то другом, мною не виданном и не читанном?
Так что же я знал о ней, о той девушке, лежавшей — если верить Виктору — с перерезанным горлом на кровати, в которой думал я провести эту ночь? Знал я немногое: ее имя, ее фамилию, ее профессию, настоящую или бывшую, приблизительно представлял ее возраст. Знал, что в сумочке своей она носит губную помаду, кошелек с деньгами, краску для лица и презервативы, что пишет детским почерком с ошибками... Что-то еще было в ее сумочке, что-то, особенно врезавшееся мне в память, а теперь почему-то забытое напрочь.
Признаться ей во всем? Это было бы лучшим, что можно было сделать в моем положении, лучшим и, уж точно, наиболее честным по отношению к ее нежности, наготе, теплу, счастью, доверию, смеху, словам, предназначенным не мне.
Мне следовало признаться, рассказать, как обстояли события на самом деле, но решиться на это я не мог. Мне не только пришлось бы сознаться в том, что был заурядным вором, постыдно воспользовавшимся тем, что мне не принадлежало и не предназначалось, но и доставить ей боль. А доставить ей боль я больше не мог, — этой девочке, так доверчиво отдавшей мне все, чем владела.
Коснувшись моих губ своими губами, она встала с постели и вышла, выбежала из комнаты, сказав перед этим что-то о чае, о том, что я, наверное, голоден, что обо всем забыла от радости; она совсем не смущалась своей наготы.
Я закрыл глаза, опустил лицо в бархатную подушку, на которой только что лежали ее волосы, чей запах и стал виновником того, что я обманул ее, обманувшись сам.