20

Волнение достигло своей наивысшей точки, своего почти невыносимого пика, когда дверь стала открываться, и на порог вышла, ослепив меня ударившим из коридора светом, высокая, тонкая девушка с незнакомым лицом, короткой, почти мальчишеской прической, большими темными глазами, крупными, хорошо очерченными губами.
— Вам кого? — услышал я ее голос.
Она смотрела на меня с удивлением, держась правой рукой за край двери; я все не мог сообразить, с чего начать. Она отступила назад, словно собираясь вернуться в коридор и закрыть передо мной дверь, но вдруг что-то в ее лице стало меняться. Мне показалось, что я видел в ее глазах испуг, но если это и был испуг, то продлился он не дольше секунды.
— Это ты?! — прошептала она.
Что было мне ответить на этот вопрос? Ну конечно же я. Никто другой.
Она прикрыла лицо руками, открыла, улыбнулась, закрыла глаза, сразу ставшие влажными, опустила лицо...
— Я... — начал было я, собираясь объяснить девушке непростое положение дел, рассказать, кто я, откуда и зачем приехал, но не договорил. Она плакала. Плакала, глядя на меня.
Я почувствовал на своей руке прикосновение ее пальцев. У нее были теплые пальцы.
— Где же ты был все это время?! — прошептала она.
Где я был?
— У тебя ледяные руки, — сказала она. И была права: я едва мог двигать онемевшими от холода пальцами.
— Ты замерз?
— Нет, — сказал я, собираясь сказать другое.
— Но у тебя совсем холодные руки...
Холодные руки. Она принимала меня за другого человека.
— Почему ты не звонил все это время? — спросила она. И сама же ответила:
— Ты потерял мой телефон? У тебя не было моего телефона?
Я покачал головой.
— Не было? — переспросила она. — А мое письмо получил?
Господи, что было мне ей сказать?
— Да, — ответил я.
— Получил? — она снова смотрела на меня с испугом.
— Да, — повторил я.
Мы постояли друг напротив друга, молча; насколько отличались чувства, испытываемые в этот момент каждым из нас!
— Ты пройдешь? — спросила она.
Я кивнул.
Кивнул — и шагнул в открытую для меня дверь.
Закрыв за нами дверь, она обняла меня, прижалась ко мне, не замечая, что я не отвечал ей.
— У тебя мокрое пальто, — сказала она. — Снег тает.
Я видел нас в зеркале, занимающем половину стены напротив; видел себя и ее, обнимавшую меня, думая, что обнимает другого.
Меня не раз путали с ним, но всякий раз чужие, посторонние люди, случайные знакомые; любому, видевшему нас вместе, была очевидна наша разница. Как же могла она ошибиться, принять меня за него? Они давно не виделись, это объясняет многое. В коридоре было темно; она вышла из светлой комнаты...
От ее волос вдруг пахнуло тонким, едва различимым, но таким знакомым мне запахом. У меня потемнело в глазах. Я обнял ее, не сразу отдав себе отчет в том, что в точности повторял ее печальное, жалкое заблуждение... Ее отражение в зеркале склоняло голову, приближая лицо к моему. Она привставала на носки, становясь вровень со мной. Я видел, как раскрывались ее губы навстречу моим. Я коснулся ее губ, думая о других, прикосновения которых так и не узнал. Опьяневший, сведенный с ума запахом ее волос, вкусом ее губ, в которых чудились мне другие, ее жаром, предназначавшимся совсем не мне, — я больше не знал, что делаю; на какое-то время я потерял всякое представление о том, чем являлось происходящее на самом деле.
Пальто мое лежало на полу, я снимал через голову ее свитер, из глаз ее катились слезы, под свитером была только майка, ее тело вздрогнуло, когда коснулась моя рука ее живота, я не мог оторваться от ее губ, от ее кожи, от ее тонких плеч, тонкой, раскинутой в стороны груди, поразившей и ослепившей меня своей наготой и белизной, мы упали на диван, мне пришлось помочь ей расстегивать джинсы, она бледнела, закрыла глаза, подняла руки, отдавая все мне, и губы, и волосы, и глаза, и слабые руки, и шею с исчезающими следами моих поцелуев, и влажные подмышки, и высокую грудь, и розовые, нежные, а потом все тверже и больше, соски, и долгий живот с провалом посередине, и островок волос у его окончания, и ноги, и колени, и пальцы ног, — застонала, почувствовав меня, обняла, закрыв подмышки с влажными волосками, прижалась к моим губам, я целовал ее мокрые щеки, брови, волосы, глаза, я никогда не любил ее так, как любил сейчас ту, о которой думал, и никто не называл меня так, как называла она, думая, что дарит себя другому. Рассудок уже вернулся ко мне, уже давно я очнулся от своей ошибки, — только слишком поздно, чтобы остановить то, что было ее следствием.