17

В коридоре господ прилетевших равнодушно встречали люди в скучной форме зеленовато-коричневого болотного цвета, официально именуемого цветом хаки. Уже здесь, в хоботообразном телескопическом коридоре, протянутом к выходу из самолета, стало понятно, что одет я был не по погоде: мое пальтишко, достойно оберегавшее меня от бельгийской непогоды, к российской зиме, пусть и ранней, не подходило. Сумрачный пограничный залец был настолько полон народом с других, предыдущих моему рейсов, что было трудно определить истоки очередей к немногочисленным стеклянным пограничным будкам. От пережитого в самолете болело в горле, а во рту стоял ни с чем другим не сравнимый, знакомый каждому из нас, отвратительный привкус собственной желчи.
Сказать, что моя поездка была плохо, неудачно или недостаточно спланирована, значит не сказать ничего: она вообще не была спланирована никак. Из всего многообразия действий, которые мне предстояло совершить в Москве, я более или менее представлял себе только одно: выяснить, где располагалась интересующая меня улица, разыскать на ней нужный мне номер дома, войти в подъезд, подняться на какое-то число ступенек и позвонить в дверь, за которой находилась квартира, указанная на конверте. Об остальном, в том числе и о том, что буду говорить населяющим ее людям, я не думал.
Толкаясь в толпе к военной женщине в стеклянной будке, мне следовало решить, где остановиться и ехать ли к убитой девушке с вещами, — которых, к слову, у меня была всего одна сумка с бельем и запасным свитером. Пока я перебирал знакомых, случайных и неслучайных, друзей и родственников, живущих в этом городе, в мою усталую голову пришла мысль, вначале в виде шутки, тут же оставленная, но — именно из-за своей нелепости, странности и определенной дозы нездоровья — возвращавшаяся снова и снова. Мне показалось интересным избрать в качестве местопребывания в этом городе ту же гостиницу и тот же номер, в которых останавливался во время своего драматического посещения Москвы мой приятель, вольный или невольный виновник всего происходящего со мной, в том числе моего недавнего недомогания в летающей трубе.
Уже давно, перечитывая его записки, я — с большей или меньшей степенью вероятности — определил гостиницу, одну из немногих по-настоящему приличных гостиниц в этом городе. Кроме того, содержалось ее название и на гостиничном бланке, на котором написано было письмо. Номер, в котором довелось ему пережить столько необыкновенных происшествий, был известен мне из дневника: четыреста пятый.
И смущало, и привлекало меня в этой мысли многое. Смущало, например, то, что номер четыреста пять мог быть занят, что такой номер — с тремя окнами, как не без тайной горделивости подчеркивал мой знакомый — наверняка был номером дорогим, мне не по карману, как, к слову, и любой другой номер этой гостиницы.
Добраться до стеклянной будочки мне удалось только на исходе третьего часа ожидания; в толпе говорили, что русишен пограничники бастовали, протестуя не то против невысокой заработной платы, не то недостаточного количества персонала, из-за чего им в другой раз приходилось работать больше положенного, — как бы то ни было, часть кабинок пустовала, и проверка паспортов, процедура и всегда неспешная, продвигалась крайне медленно. Таким образом, прилетев в Москву чуть позже трех по местному времени, я выходил из здания аэропорта почти в семь часов вечера, — голодный, усталый, с первого же шагу за дверь насквозь прохваченный острой волной ледяного ветра.
Экспресс, в который я побежал бегом, вскоре отправился, шел до первой станции метро без остановок, в салоне было темно и холодно; я продышал в замерзшем окне прозрачный кружок, растер его пальцами в перчатках: за стеклом было еще темнее и еще холоднее, чем в автобусе.
Как быть, где остановиться? Этот несложный вопрос следовало решить как можно скорее; от прибытия в центр столицы меня отделяло всего-навсего полчаса. Перспектива остановиться в гостинице представлялась мне все меньше и меньше осмысленной, и не только потому, что ночь в ней обойдется мне в сумму, достаточную в обычной жизни на месяц, а то и больше. Всякое действие должно иметь своей целью достижение определенного результата. Я же, сидя в замерзшем автобусе, несущегося по плохой, темной дороге к Москве, как ни напрягал свою голову, достижения какого бы то ни было результата представить себе не мог.
Дорога, по которой шел автобус, сменилась улицей. Улица — улицами, разительно широкими после бельгийских, забитыми одинаковыми, некрасивыми машинами. На одной из центральных и самых широких улиц я покинул автобус.