homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть II — АННА



15

В комнате было темно, когда я проснулся; светлой узкой полосой пробивался из-за занавесок свет нового дня, встреченного мною непрошеным гостем в чужой квартире. От мысли, что всю ночь проспал с незапертой дверью, мне стало нехорошо. Я сразу встал, зачем-то взбил подушку, оправил покрывало, смятое мною за ночь, которую проспал я не только не раздевшись, но и не разувшись. Из спальной комнаты направился в прихожую, намереваясь покинуть квартиру как можно скорее, но перед дверью остановился: идти мне было некуда и незачем. Единственное, что сколько-нибудь интересовало меня в этот момент, была эта квартира, а точнее, вопрос — где находится ее хозяйка, вернется ли она сюда, увижу ли я ее... О чем я стану думать, чего буду хотеть, о чем примусь мечтать, выйдя из этой квартиры?
Я не стал выходить из квартиры. Вместо этого я прошел в кухню, поставил воду, нашел в кухонном шкафу нераспечатанную пачку чаю, заварил чай, как делал чаще всего, прямо в кружке.
С горячей кружкой в руках стоял в спальной комнате перед снимком, перед которым вчера провел столько времени, что помнил каждую его деталь, каждую подробность изображенной на нем девушки. Сегодня она была так же хороша, как и вчера.
Минута сменялась минутой, за одним часом следовал другой, чистое небо затянуло серыми тучами, начался и закончился дождь, прохожие на потемневших тротуарах раскрыли, закрыли зонтики, небо прояснилось, в комнате стало посветлее, после чего снова стало темнеть, потому что дело близилось к вечеру. Сколько чашек чаю было выпито мною за это время? Сложно сказать. Пять, десять, пятнадцать. Просмотрены журналы, лежавшие на журнальном столике у дивана, прочитаны бумаги, оставленные на письменном столе.
Имел ли я право рыться в ее личных вещах, открывать и закрывать ящики ее рабочего стола? Несмотря на то, что никакого права на это у меня не было, я делал это, — отчасти, от скуки, отчасти, надеясь найти что-нибудь, что скажет мне, где она, что с ней, — выдвигал ящики письменного стола, листал тетради, перебирал бумаги. В семь часов включил новости, из которых мне не запомнилось ровным счетом ничего.
Думал я о том, что прочитал в незаконченном ее письме — то ли подруге, то ли сестре, — найденном в нижнем ящике письменного стола. "Уже давно хотела написать об этом, только все никак не могла собраться. Я до сих пор не знаю, как он относится ко мне. Да и сама я... Мне всегда казалось, что для того, чтобы по-настоящему полюбить человека, нужно его хорошо узнать, нужно провести рядом с ним много времени. А сколько я знаю его? Вначале он очень не понравился мне, я тебе говорила. А теперь думаю о нем все время. Это пугает меня. Пугает оттого, что я не знаю, что будет дальше. Наша разница в возрасте больше не смущает меня, хотя вначале и это пугало меня. Я трусиха, и с этим ничего не поделаешь. Разница в возрасте — это не просто математическая разница в числе прожитых лет, это совсем другой взгляд на жизнь, совсем другое знание человеческой души, совсем другие интересы, другие иллюзии (или, что важнее, их отсутствие), совсем другой опыт того, что назову опытом любви, потому что ничего другого как-то не приходит мне в голову. Сколько раз он испытывал этот опыт? Насколько всерьез способен он относиться к любви? Наконец, сколько их было у него, таких же, как я? Сколько женщин он знал? Видишь, о чем я думаю? Но что самое смешное (и жалкое), я не знаю, как он относится ко мне. Можешь ты себе такое представить? Заговорить первой о том, что чувствую, я не могу, — в этом, я думаю, ты понимаешь меня. Что мне остается? Ждать? Но если он ничего ко мне не чувствует, то мое ожидание не только напрасно, но и унизительно. Сегодня я должна его увидеть, но вот прошло уже полчаса, а его нет. Я жду — и не знаю, что думать. Мне кажется, что я сама отталкиваю его. Может быть..."
На этом письмо оканчивалось.

** ** **

Был вечер, поздний, ненастный вечер, когда я вышел из подъезда на улицу и направился к себе домой. На этот раз я возвращался не один: меня сопровождал ее снимок, украденный со стены и заложенный под пальто, — и письмо, которое мне не удалось оставить там, где оно лежало.
Дома смотрел на ее фотографию, перечитывал письмо, ходил по улицам, ездил в полицию, где никому дела до моего беспокойства не было, — где, узнав, что ни к разряду членов семьи, ни к разряду супругов я не отношусь, что толком о ней мне ничего не известно, что знакомы мы с ней всего пару недель, — со мной просто не стали говорить. О том, что в последние дни, выломав дверь ее студии, я стал частым гостем ее пустого дома, я, понятное дело, особенно не распространялся.
Что именно она писала о разнице в возрасте? Что пугала она ее? И смешно, и горько. Разница эта, с моей точки зрения совсем незначительная, ей действительно может казаться гигантской. Она только закончила университет, значит, было ей двадцать два — двадцать три года. "Математическая разница в числе прожитых лет" исчислялась, таким образом, двенадцатью-тринадцатью годами. Много это или мало? Для меня ничтожно, для нее... А вот насчет разницы в интересах и, как она интересно отметила, иллюзиях, вот в этом она, наверное, права. Если вспомнить себя в ее приблизительно возрасте, остается только поражаться, каким плотным, каким сплошным коконом иллюзий было окружено мое сознание; коконом, едва пропускавшим свет настоящей жизни. Каких иллюзий я за это время лишился? Наверное, большинства. Но может ли это помешать нашим с ней отношениям? Способно ли это повлиять на одну из величайших в человеческом обиходе иллюзий — любовь? С другой стороны, было бы нечестным не признать, что человеческая жизнь заключает в себе неисчерпаемый источник иллюзий (явления, к слову, почти нейтрального, иногда блага, иногда зла, все зависит от случая, каких иллюзий придется подхватить больше, жизнеутверждающих или болезнетворных), так что на смену одним, тающим в силу своего несоответствия опыту жизни, приходят другие, кажущиеся не иллюзиями (и следовательно, обманом духовных чувств), а чем-то более значительным и существенным, ценным и необходимым: познаниями, мудростью, тем же жизненным опытом, наконец. Ну а сколько у меня было женщин? Благодаря удачному складу лицевой части черепа, да труднопреодолимой тяги к женщине, ко всему тому разнообразному, что может подарить она мужчине, — немало. Но жажда эта из неутолимых, ее может хватить на всю жизнь, так что и в этом помех мне не видится. Разве только... Имеет ли смысл об этом не только говорить, но и думать? Разве что есть некоторая опасность понять со временем, что поиск "единственной", "настоящей", "той самой", идеальной любимой — одно из самых печальных, самых жалких, нереальных, неисполнимых и разрушительных заблуждений всякого существа мужеского пола.
Остаток ночи провел в городе, переходя из одного питейного заведения в другое, заказывая где пива, где вина, где кофе, где чаю.
В одном тесном, тусклом и шумном — котором по счету за ночь — кафе мне все улыбалась и подмигивала пьяная, потасканная женщина лет сорока, пятидесяти, шестидесяти, сложно было разобраться в ее возрасте, нисколько меня не интересовавшем. Посматривал на меня и мужичок, сидевший за столом рядом с ней, спутник, приятель, сожитель, покровитель, сутенер, брат, супруг, отец, — посматривал свиными, донельзя тупыми, заплывшими глазками.
Затем следовала улица, тротуар, мощеный средневековым булыжником, блестящим под скудным светом фонарей и скользким, как, будто его смазали салом, наступал черед следующего кафе, точь-в-точь похожего на предыдущее, новых соседей, как близнецы-братья напоминавших старых; тот же тусклый свет, тот же табачный дым, те же усталые, мутные взгляды, та же — или другая? — парочка: улыбчивая и помятая госпожа с приятелем, свиноподобным и неулыбчивым.
Что я сделал, придя наутро домой?

** ** **

А сделал я вот что: сел на диван, осторожно, чтобы не причинить излишнюю боль забытой груди, снял с телефонного аппарата трубку, набрал известный мне наизусть номер, после чего слушал долгие гудки. Нажал на рычажок и перезвонил.
В кухне на столе лежали краденные фотография и неоконченное, дорогое, такое бесценное для меня письмо, в котором писала она кому-то о своей любви ко мне... Лучше, конечно, лучше бы мне не находить этого письма.
Глядя на него, я подумал о другом письме, пришедшем из Москвы от убитой в Москве девушки, адресованном Виктору. Я как-то не мог вспомнить, куда положил его; я даже не мог сказать с уверенностью, оставалось ли оно у меня.
Мне вдруг показалось чрезвычайно важным вспомнить, где письмо.
На конверте стоял обратный адрес. Что бы ни случилось с ней, причины произошедшего, казалось мне, кроются в Москве. Что, если бы мне съездить в Москву, сходить по этому адресу, указанному на конверте, отосланному, если верить рассказам Виктора, мертвой девушкой?..
Часовая стрелка миновала цифру пять, минутная прошла чуть больше десятка дробных минутных делений; иными словами, был шестой час утра. Едва подумав о поездке, я тут же, немедленно, окончательно и совершенно бесповоротно, решился ехать, — не только не задумываясь о вероятности успеха поездки, но и не зная толком, что именно надеялся найти у мертвой.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau