14

Дома я почувствовал себя совсем нехорошо: серый ртутный столбик термометра почти достиг сорока градусов. Вечер, ночь и утро последующего дня, слившиеся в томительный, вязкий полусон, я плохо помню. Я несколько раз звонил ей.
Из телефонного разговора со следователем выяснилось, что ничем он помочь мне не мог, никакой информации об адвокате у него не было и быть не могло. На мои слова о том, что вот уже второй день мне не удается застать ее дома, посоветовал запастись терпением и позвонить ей завтра, а если не получится завтра, то послезавтра: у нее мог быть отпуск, она могла заболеть, уехать по работе в другой город, за границу, — куда угодно. Вежливо попрощавшись, он положил трубку. В коллегии адвокатов мне любезно сообщили номер ее телефона, — тот самый, по которому я звонил ей все это время.
Несмотря на то, что собирался провести этот день дома, не удержался и снова к вечеру, когда уже начало смеркаться, вышел на улицу. Народу на остановках было много, трамвай пришел набитым настолько, что едва удалось войти в салон.
Я прошел мимо ее дома, глядя наверх, на окна, дошел до конца квартала, вернулся; ее машина по-прежнему стояла у тротуара. Толкнув дверь ногой, ступил в подъезд. Надавил на глянцевую, черную кнопку звонка. Я знал, что ответа не последует. Зайти в кафе? Пойти домой? Позвонить еще? Или набраться по совету работника следственных органов терпения и позвонить завтра, или послезавтра? Или не звонить никогда? И никогда больше не возвращаться в этот, ставший мне вторым домом, подъезд?
Парадная дверь за моей спиной открылась, заставив меня вздрогнуть; я не стал оборачиваться. От входной двери человек прошел ко второй, закрытой, ведущей к лифтам, звякнул ключами, повернул их в замке, — я шагнул за ним, спасительным господином в коричневом пальто, остановившимся у лифта; дверь закрылась, щелкнул язычок замка, зашумел лифт в лифтовой шахте, а я снова, как позавчера, в ту памятную ночь, пошел, а потом побежал вверх по лестнице, узкой, сумрачной, несмотря на освещение, сложенной из черного не то гранита, не то мрамора. Я слышал, как лифт остановился на первом этаже, как раскрылись его дверцы, как гулко шагнул в кабину спасительный господин в коричневом пальто.
Лифт двинулся, заскользил в своей шахте наверх, а я стоял, задыхаясь, на площадке четвертого этажа, не зная, что думать: выбитая мною три дня назад дверь была совершенно целой.
Лифт между тем остановился на этаж выше; дверцы раскрылись, господин шагнул из лифта, снова зазвенел ключами, вошел в свою, надо полагать, квартиру, оставив меня в подъезде совсем одним.
Как был бы я рад, если бы на мой звонок в коридоре послышались шаги, дверь открылась и на пороге стояла бы девушка, чье имя такими изящными буквами было выгравировано на медной блестящей табличке...
Я толкнул пальцами дверь, и дверь стала раскрываться передо мной; только теперь я увидел треснувший дверной косяк, выбитую скобу замка, висящую на выгнутом шурупе. Стоило ли мне идти дальше? Не только не ответив на этот вопрос, но и не задав его себе, я снова толкнул дверь, продолжившую свое бесшумное движение, и шагнул в коридор.
На вешалке висел плащ: светлый, легкий, пахнущий тонкими, волнующими духами. Когда я почувствовал этот запах, у меня больно сжалось в груди.
Постояв в дверях, вошел в гостиную.
Диван темно-синего цвета перед небольшим телевизором. Письменный стол у стены напротив двери. Два стула перед столом. Я долго стоял у окна, глядя на темную стену одинаковых домов напротив, на темнеющее небо над ними, подсвеченное неприятным, тревожным грязновато-оранжевым светом, на прохожих, на машины... Из окна я видел кафе, в котором сидел на неудобном стуле, читал газету, пил кофе, наблюдал за дверью в ее подъезд.
Вошел в спальню, когда на улице было совсем темно. Мне нужно было идти домой. Делать в ее квартире мне было нечего.
Если бы увидеть ее сейчас...
Задвинув занавески, я включил свет. Постель была аккуратно убрана; круглые, старомодные механические часы на тумбочке не шли. На стене — черно-белый снимок той, в гостях у которой я был. Она не улыбалась, глядела на меня грустно, чуть склонив голову, голые по плечо руки лежали на столе, платье было легким, летним, светлым; волосы были совсем короткими, сейчас она носила длиннее. На запястье правой руки лежала цепочка, тонкий браслет. На другой руке — часы на кожаном ремешке. Тот, кто смотрел на нее в окошко фотоаппарата, мог протянуть руку, коснуться ее волос, ее руки, ее плеча; я мог коснуться только стекла, отделяющего фотографическую бумагу от комнаты, воздуха, от меня. Поколебавшись, я открыл шкаф, стоявший по правую руку от двери. Платья, тонкие кофты, рубашки, два, три свитера... За другой дверцей, на полках — белье. Знакомый запах тех же духов, что и в передней.
Выключив свет, я в темноте сел на постель.
Земля в горшках с цветами была совершенно сухой. Часы не шли. Открытый портфель стоял у стола точно так же, как стоял он два дня тому назад. На столе так же лежали те же бумаги, что видел я в первую ночь. На кухне в раковине была тарелка, чашка, нож, вилка, две чайные ложки... Она угощала меня кофе. А у меня пила чай, сидя передо мной в кресле. У вас много книг, сказала она, осматривая мою комнату, как осматривает всякую комнату всякий, оказавшийся в ней впервые. Моя комната неуютна, как вся моя жизнь.
Осторожно я лег на постель. Слева от моего лица светился зеленоватым фосфорическим светом циферблат нешедших часов. Пальцы мои до сих пор пахли духами.