homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть I — ЛИЗА



8

А в лифте она расплакалась, спрятав лицо в ладонях. Я обнял ее — она сама пошла ко мне, — как обнимают плачущего ребенка, стал гладить по волосам, уговаривать успокоиться, и смотрел на ее отражение в зеркальной стене лифта; платье на ее узкой спине было открыто чуть ниже, чем спереди, на правой лопатке стояло сразу несколько родинок; заметив их, я почему-то торопливо и смущенно отвел глаза от зеркала.
Кабина очень мягко, почти незаметно, остановилась.
— Спасибо, — сказала она, подняв ко мне свое залитое слезами лицо. Дверцы лифта начали разъезжаться. — Это пройдет. Не обращай внимания. Я просто пьяна. И устала.
Я подал ей руку, она крепко оперлась на нее; мы долго-долго шли по коридору. Из-под ее черного платья чуть выступала на плечо узкая полоса прозрачной темной кружевной ткани, уходящая под платьем вниз, к груди. Я открыл дверь. Медленными шагами она первой вошла в комнату.
— Тебе часто приходится путешествовать?
— Не особенно, к счастью. Временами.
— Ты сказал, к счастью. Тебе это не нравится?
— Иногда нравится, иногда — нет. Эта поездка начиналась, например, очень неприятно.
— А тебе нравится жить в гостиницах?
Я пожал плечами.
— В таких как эта — да. Хоть иногда я чувствую себя слишком...
— Одиноко? — подсказала она.
— Нет. Как будто я играю. Исполняю чужую роль. Выдаю себя за кого-то другого. Вот как только что в этом ресторане, например. Они навязывают тебе свою игру — богатства, хорошего тона, изысканности — в своем понимании, таким образом, как это должно происходить на их взгляд. И — кто по малодушию, как я, кто по привычке, кто от врожденной глупости — в игре участвует, принимает их правила, разделяющие мир на лакеев, которые лебезят и кланяются, и на господ, лопающихся от сознания собственного достоинства. И все до последней степени фальшиво, неискренне. Мне один официант как-то рассказывал со смехом: "Подаешь кому-нибудь меню, и после "пожалуйста", приятно улыбаясь, добавляешь — естественно — мысленно что-нибудь типа "собачья морда" или "грязный подонок". Сам он, помнится, употреблял более определенные характеристики.
Мы всё стояли в середине комнаты, как вошли.
— Хотя, все это чепуха. Вот здесь ванная, здесь туалет. Если хочешь принять ванну или душ, полотенца на полке, смотри, — я открыл дверь в ванную комнату. — Там же на полке халат. Шампунь...
— Тебе не хочется еще немножко выпить? — перебила она меня.
— Почему бы и нет?! — выйдя из ванной комнаты, я прошел к шкафчику бара и открыл его дверцу. — Пожалуйста, выбирай.
— Это шампанское? — указала она на две темного стекла, пузатые бутылки с серебряными головками и красной лентой, перерезающей этикетку по диагонали.
— Да. Самое настоящее.
— Я очень люблю шампанское.
— Я тоже. Открыть?
Скрывая волнение, я старался говорить спокойным, ровным тоном, но чувствовал, что голос мой звучал натянуто, как-то слишком официально, чуть ли не неприязненно.
— Знаешь, я, пожалуй, вначале приму душ, — сказала она, подумав. — Можно?
— Разумеется. Шампунь возле умывальника. Там же мыло. Если нужно.
— Спасибо тебе, — сказала Лиза тихо и серьезно.
— За что?
Она подошла ко мне, глядя мне в глаза.
— За то, что ты мне помог.
— Я не сделал ничего особенного.
Привстав на носки, она поцеловала меня в щеку, легко обняв за шею, задержав затем на мгновение руки на моих плечах. Не знаю, как удалось мне сдержаться и на этот раз, не ответить на ее поцелуй. У меня потемнело в глазах.
— Я быстро.

** ** **

Я не помню, как она вышла из комнаты: когда я пришел в себя, ее уже не было рядом со мной, а из-за прикрытой двери в ванную слышался ровный шум льющейся воды.

** ** **

Я прекрасно отдавал себе отчет, насколько нелепо мое двойственное поведение; я не мог не чувствовать, что между нами создалась та особенная атмосфера взаимной увлеченности, особенной чувственной близости — тонкой, напряженной, томительной, — предшествующей влюбленности, или, возможно, ею являющейся; я был виноват в том, что, пускай невольно, содействовал созданию этой атмосферы. Лизу винить ни в чем не приходилось, с ее стороны игры не было никакой: она, понимал я, нуждалась в ком-либо, ей было необходимо сочувствие, поддержка, она была выбита из колеи, из-за чего слишком открыта, незащищена. А самое главное, она не знала, что я был женат. Беда заключалась в том, что — даже в таком полубессознательном, полусумасшедшем состоянии, в котором я был, — я не хотел, не мог, не должен был позволить себе изменить своей жене. Предательство, пусть даже такое маленькое, а по нынешним нормам и вообще незначительное, все равно остается предательством, как ни крути. Я услышал, как Лиза переключила воду из крана в душ. До головокружения ярко я вдруг представил ее, ступившую в ванну. Голую, поднявшую лицо навстречу падающим сверху, сверкающим струям. Тонкую, убирающую обеими руками назад волосы. В одно мгновение ставшие от влаги тяжелыми, непослушными. Грудь ее от движения рук упруго поднимается, натягивается, становясь особенно круглой. Вода, сверкая отраженным золотом ламп, стекает по шее, огибает овалы грудей, бежит по животу, скользит по ногам, оставляя повсюду микроскопические капли, из-за чего кожа горит, сверкает, словно сама излучает сияние.
Господи.
В какой-то момент я был близок к потере сознания — в смысле потери какого бы то ни было контроля над собой.
Из открытого бара я взял темно-темно зеленую бутылку, стал срывать с ее горлышка плотное серебро, не попадая на дырочки перфорации. Руки мои лихорадочно дрожали. Мне необходимо было успокоиться, взять себя в руки до того, как Лиза выйдет из ванной. Я понимал, что сейчас волнение мое было слишком заметным.
Раскрутив тонкую стальную петельку, снял с горлышка проволочную конструкцию; коричневатая пробка сказала в моей трясущейся от напряжения руке: "ссст". Одной бутылки хватило как раз на два полных бокала. Я закурил — и, оставив сигарету в пепельнице, не удержался, с колотящимся сердцем подошел к двери, стараясь ступать как можно тише, хотя услышать меня Лиза в любом случае не могла: мне показалось, что Лиза не совсем плотно закрыла за собой дверь. Из-за того, что я зажег только один торшер, стоявший у окна в противоположном от ванной комнаты углу, в номере была полутьма, и по всей высоте двери в ванную тянулась тончайшая, едва заметная золотая полоса пробивающегося из ванной света.
Я прильнул к двери, надолго задержав дыхание.
Я видел ее отражение в зеркале. Закрыв глаза, запрокинув за голову руки, она стояла под душем. В секунду я увидел ее всю, облитую живым, прозрачным золотом. В эту секунду я понял, что сил бороться с собой у меня больше нет. Она провела рукой по ключице, по груди, остановилась на животе, прижав руку ковшиком к коже, собирая в нее воду. Другую руку опустила на плечо, накрыв одну из грудей, другую грудь оставив свободной... Я был близок к тому, чтобы открыть дверь и войти к ней. Я уже взялся за горячий золотой обод дверной ручки. У меня были ледяные от волнения руки. Я даже толкнул дверь, если мне это только не показалось. Шампанское из забытого бокала плеснулось на пол. Взявшись за голову, я отошел от двери. Я ненавидел и презирал себя — за все: за двойственность, за слабость, за нерешительность, — за что угодно.
Сев в кресло (ноги от напряжения болели), я одним махом выпил шампанское, тут же остро задохнувшись сладкими пузырьками. Сигарета в хрустальной пепельнице догорела почти до половины. Я глубоко затянулся, сбив перед этим пепел в середину пепельницы, и сразу стал открывать вторую бутылку, волнуясь, зачем-то торопясь налить из нее до выхода Лизы из ванной.
Как ни странно, за этими, хотя и незначительными, но нейтральными действиями, я смог чуть успокоиться. Я отвлекся. А через несколько минут почувствовал в голове приятный, теплый удар: я довольно-таки много выпил за тот вечер, так что шампанское подействовало на этот раз особенно быстро. Закрыв глаза, положив голову на удобную спинку кресла, я курил, медленно, подолгу выдыхая дым, наслаждаясь слабым головокружением — от усталости, вдруг схлынувшего напряжения, выпитого за ночь в ресторане вина, выпитого только что бокала шампанского, выкуриваемой сигареты.
Шум воды внезапно прекратился, и скоро — в темно-синем, почти черном, плотном бархатном халате — Лиза вышла из ванной.
— Я — все, — сказала, почти воскликнула, она оживленно. — Быстро, правда? Шесть минут, я посмотрела на часы. Какое чудо! Ничего лучше холодного душа просто не знаю. А ты не хочешь?
Я поднялся из кресла.
— Вот шампанское, вот сигареты. Все остальное — в баре, — я кивнул головой в сторону шкафчика. — Ты совершенно права. Мне нужно принять душ. Мне даже необходимо.
Закрыл дверь я за собой плотно; пустив воду, долго сидел на краю ванны, не раздеваясь и ни о чем не думая, глядя в зеркало, в котором несколько минут назад видел ее отражение.
Я не спросил ее, сколько ей было лет. На вид ей можно было дать и двадцать, и восемнадцать, и двадцать пять. Она была наверняка гораздо младше меня, в этом сомневаться не приходилось.
Что ожидало меня, когда я выйду из ванной в комнату? Ведь не просто ночь в постели на двоих с чудесной девушкой, не просто ласки, не просто близость, не просто чудо предельного наслаждения, не просто все то удивительное, что может подарить в последней своей щедрости женщина, — для другой женщины, ждущей меня в другой постели, женщины, обладающей правом называть меня своим мужем, это будет означать измену, предательство, оскорбление, боль, боль. Даже в том случае, если не узнает она ни о чем. А если узнает? Если не смогу я после сегодняшней ночи расстаться с той, от которой меня отделяет лишь притворенная дверь? Если захочу остаться с ней навсегда?!
Я только сегодня говорил с той по телефону: далекий, слабый, знакомый голос; ничего особенного сказано ею не было, но даже в самом отсутствии "особенного" заключалось такое значение, чувствовалась такая связь — простая, без наигрыша, настоящая, искренняя. У нас было прошлое, у нас было настоящее, у нас было даже будущее — совместные планы, общие мечты, одни и те же надежды. Разрушение мною этого воздушного замка будет разрушением части ее жизни. Я не имел на это права. Жена спросила меня: "Ты когда приезжаешь?" Я ответил: "Послезавтра". "Это уже точно?" "Надеюсь, что да. Надеюсь, что ничего не изменится," — ответил я. Голос ее прозвучал так грустно. Ей было одиноко. И я подонок.
Раздевшись, я стал в ванну. У меня сильно свело где-то в спине, когда туда ударили горячие струи воды. На стенке ванны я заметил ее волос. Присев, я взял его. Я поражался себе: в жизни своей, как бы ни был влюблен, я еще никогда не занимался — с таким жаром, с такой мучительной тоской и болью в груди — рассматриванием чьих бы то ни было волос.
А что, если она сейчас наблюдает за мной?
Я тут же задвинул, застучав металлическими кольцами, полупрозрачную, голубоватую — в тон полотенец, халатов и банных махровых рукавичек — клеенку.
Волос был черным, плотным, крепким, чуть плоским, из-за чего с одной стороны казался немного шире, чем с другой; он заканчивался — или начинался — едва различимым светловатым утолщением.
Бутылочка с перламутровым, пронзительно-ароматным жидким мылом, которым она, наверное, тоже пользовалась, еще стояла открытой в углу ванны.
Мне нельзя было больше медлить, мне нужно было выходить из ванной. Я так ничего и не придумал. Сложно одеваться в таком состоянии. Особенно сложно надевать брюки.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau