7

На улице было тихо, воздух был свеж. До ее приезда я выкурил две сигареты. Звук двигателя везшей ее машины услыхал задолго до того, как показалась машина из-за поворота. Проехав перекресток на красный свет, машина мягко остановилась у подъезда; Лиза, сразу найдя меня глазами на ступенях у входа в гостиницу, махнула рукой, расплатилась с шофером; я не успел открыть перед ней дверцу машины, она вышла сама. Я бы побежал к ней, если бы не понимал, что выглядел бы смешно. Я был так рад ее видеть, что мне хотелось смеяться, — однако, понимая ее состояние, я не позволял себе и улыбнуться.
Темное платье подчеркивало стройность ее фигуры, открытые руки и плечи были тонки и белы. Она держала голову прямо, смотрела грустно и строго, сжав губы; чуть припухшие от слез, глаза ее казались в темноте черными. Сейчас она показалась мне еще красивее, чем в первый раз. Красота ее была настолько разительной, что мне было трудно на нее смотреть.
— Добрый вечер, — сказала она, подойдя ко мне.
Мы остановились слишком близко друг к другу — случайно.
— Добрый вечер, — повторил я.
— Наверное, мне не стоило приезжать, — сказала она.
— Нет-нет, что вы, — сказал я. — Я очень рад вас видеть.
— Мне не хотелось бы вам мешать.
— Вы мне и не мешаете.
Мы все стояли друг перед другом. Она улыбнулась первой.
— Мы так стоим, как...
Она не договорила; я тоже улыбнулся, — отчего-то тут же испугавшись за свою улыбку.
— Пойдемте в гостиницу? Или вам хотелось бы пройтись?
Она покачала головой.
— Сейчас в Москве по ночам не гуляют.
— Почему? — спросил я машинально, не задумавшись над своим вопросом.
— Это стало опасно.
— Тогда — в гостиницу? — сказал я, отступая на шаг в сторону.
В руках она держала небольшую темно-коричневую сумочку.

** ** **

Несмотря на это довольно позднее время, всего два столика (один из которых был заказан мною) оказались в ресторане свободными. Метрдотель провел нас по залу, отодвинул перед Лизой ее стул с высокими подлокотниками и спинкой; Лиза просто села, улыбаясь человеку, поблагодарила кивком головы. Мы говорили немного; Лиза была грустна, а мне не хотелось говорить с той лишь целью, чтобы не молчать.
Я подолгу смотрел на ее лицо, совершенно не думая о том, что могу обидеть ее таким пристальным наблюдением. Во всем она была на удивление проста; в том, как она двигалась, как пила, как хвалила вино, как ела, как заговаривала со мной, как отвечала на вопросы, как молчала (а молчать в присутствии полузнакомого человека дело особенно трудное), — невозможно было обнаружить и тени манерности.
Задумываясь, она иногда легко проводила пальцами по ключице под тонкой шеей.

** ** **

— У вас больше никаких новостей о вашей маме? — спросил я.
Она покачала головой.
— Перед отъездом я позвонила в больницу, но мне ответили, что так поздно справок они не дают.
— Конечно. Еще хорошо, что сняли трубку.
— Сказали, что раз нет новостей — это хороший знак. Если бы мама... умирала, — это слово, как мне показалось, ей было сложно произнести, — меня бы предупредили.
— Наверное.
— Лучше об этом не думать, — она махнула рукой, словно могла таким образом отогнать эту мысль. — Я не переживу ее смерти.
Она горько вздохнула, подняв плечи.
— Кроме мамы у меня никого нет. Я поняла это только сегодня, когда сидела в больнице. Каждую минуту ожидая, что вот сейчас ко мне выйдут и скажут, что она умерла.
Лиза закрыла глаза и долго молчала.
— Все было так просто... Вы когда-нибудь видели, как умирает человек?
— Нет, — ответил я.
— У нее заболело сердце. Она прилегла на диван. А потом перестала мне отвечать. Мне показалось было, что она уснула. Но она... Я решила все-таки ее разбудить, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Но она не могла проснуться. Она не просыпалась. Она...
В глазах ее стояли слезы.
— Счастье, что скорая приехала очень быстро. Я поехала вместе с ней в больницу...
Я положил ладонь на ее руку.
— Не обижайтесь на меня, — сказал я, — но вам лучше не думать об этом.
Она улыбнулась, быстро-быстро заморгав, достала из сумки платок, промокнула глаза. Если присмотреться, можно было заметить, что ресницы ее были чуть подведены. В первый раз мне показалось, что у нее темные глаза, но они оказались светло-голубыми, совсем прозрачными. Ее бокал был пуст, я налил в него красного вина из бутылки. Молча мы подняли наши бокалы и одновременно выпили, глядя друг на друга. Когда Лиза пила, она каждый раз немного запрокидывала голову, даже если бокал был еще полон.
— Как получилось, что вы живете за границей? — спросила она.
— Сложно сказать, — ответил я.
— Сколько вы уже там?
— Семь лет. Скоро восемь.
— Вам там не грустно?
— По-разному.
— Вы женаты? — спросила она и тут же рассмеялась.
— Нет, — ответил я, не задумавшись, чтобы сразу разозлиться на себя: теперь придется играть, лгать, выкручиваться, следить за каждым своим словом, бояться оговориться — произнести предательское "мы" вместо "я". Было бесконечно жаль, что мне пришлось внести в наши отношения ложь.
— Я сошла с ума. Простите. Это похоже на допрос. Вы не обязаны отвечать на мои вопросы. Боже, я, кажется, опьянела. Просто не обращайте на меня внимания.
Она закрыла лицо ладонями.
— Ничего, не страшно, — сказал я.
— Как стыдно...
Она чуть покраснела. Мне показалось, что ей было приятно, когда я ответил, что не был женат.
— А чем вы там занимаетесь? Если, конечно, не секрет.
— Работаю... Это не секрет, но на эту тему было бы слишком скучно говорить. Контора, в которой я тружусь, торгует всем, что может принести деньги, — но прежде всего, алмазами, наверное, самым традиционным товаром для Антверпена. Из русских я там один.
— А когда вы уезжаете?
Я вздохнул: у меня снова, уже второй раз за последние несколько минут, испортилось настроение.
— Послезавтра.
Она замолчала.
— Так быстро, — проговорила она.
Я только развел руками.
Не знаю, почему не сказал ей ни слова о своем главном занятии, об "основной" своей работе — не приносившей мне, правда, почти ни гроша. Я стыжусь, что пришлось мне искать "места", стыжусь, что пришлось устроиться в эту бельгийскую блестящую конторку, стать служащим, служить с половины девятого до половины шестого, заказывать совместно с коллегами обед в кафе по соседству, в положенное время ложиться спать, в положенное время просыпаться, в положенное время завтракать, в положенное время выходить из дому... Жизнь моя приобрела очертания монотонной и унизительной повинности, заключения, добровольно принятого на себя. Я долго держался, шесть лет мне удавалось как-то выкручиваться, обманывать себя надеждами на продажу картин, однажды вдруг пошедшую с головокружительным успехом, но успех оказался головокружительно недолог, как и большинство головокружительных состояний. Я выставляюсь достаточно регулярно. Я могу даже без какого-либо преувеличения сказать, что имя мое приобретает очертания некоей популярности (как по-собачьи я выразился, но уж оставлю, как есть). В чужой стране, в которой мне случилось пребывать, обо мне написаны уже десятки статей, большей частью хвалебных. У меня даже есть поклонники, ценители моего несомненного таланта... От своих туземных "собратьев" я отличаюсь лишь тем, что не могу рассчитывать на государственные субсидии и пособие по безработице, позволяющие молодым художникам (писателям, поэтам, музыкантам и тому подобному сброду) заниматься своим прямым делом, называемым сладким словом — искусство. Самым сладким словом, называемым искусством. Сладчайшим из всех остальных, самых сладких слов. Мне все никак не удавалось понять, что именно было слабостью: мое многолетнее упорство в отказе от побочного от художественного заработка денег, либо же мое недавнее решение устроиться на службу, — решение, продиктованное, главным образом, стыдом, сожалением, сочувствием, смущением — чем угодно — перед женой, которая, впрочем, в безденежье меня как-то почти и не упрекала.
Вероятно, я промолчал об этом потому, что, в противном случае, пришлось бы слишком многое объяснять. А объяснять пришлось бы кругом неприятные вещи. Я стыжусь своей работы. Начав служить, я как бы расписался в том, что проиграл. До этого у меня часто не было ни гроша, но я имел право называть себя художником. Сейчас я (особенно, сравнительно с собой в недавнем прошлом) богат, кроме серьезного жалованья, контора оплачивает все мои счета — и счет за нынешние посиделки я тоже отдам директору, — но произнести с чистой совестью "я художник" у меня больше не получается. Я проиграл, став на одну доску с продавцами, пусть и до изнеможения лощеными, щепетильно-изысканными, разъезжающими в наипрестижнейших, самых дорогих автомобилях, выбирающими эти автомобили (как и все остальное) только за то, что они дороги, — но все равно остающихся продавцами, торгашами, и не более. Цифры, которыми оперирует, к примеру, мой директор, побольше тех, с которыми приходится иметь дело продавцу туалетной бумаги, — но разница исчерпывается цифрами. Да может быть, степенью подонства, которое безгранично.
Но я отвлекся.
Билет у меня уже действительно был заказан на послезавтра. Я мог бы, наверное, остаться, но для этого нужны были "серьезные причины". За возможную задержку мне предстояло бы отчитываться...
Она поблагодарила меня за вино, а потом выпила его до дна, не останавливаясь, одним духом.
Склонившись, официант спрашивал, можно ли приносить десерт. Я посмотрел на Лизу — в ее глазах снова показались слезы. Наверное, на этот раз от вина.
— Несите, — сказал я.
Ученый официант кивнул и неслышно пропал за спиной, будто растворился в воздухе.
После выпитого бокала она, как мне показалось, довольно быстро опьянела, что шло ей. Да и себя самого я не взялся бы назвать трезвым. Мне очень хотелось задать ей один вопрос; я держался, как мог; если бы не опьянение, я бы, наверное, никогда не задал его.
— А вам хотелось бы, чтобы я остался? — спросил я с бьющимся сердцем.
Она стала смотреть мне в глаза. Пожала плечами, чуть наклонила к плечу голову. Потом стала осуждающе качать головой.
— Да, — ответила она, измучив меня. — Но это, наверное, невозможно, — добавила как будто с грустью.
Я промолчал.

** ** **

К четырем часам, действительно, народ стал расходиться. Она рассказывала мне о своем любимом подмосковном парке, куда часто ездила с матерью гулять.
— Нам сейчас придется уйти отсюда, — сказал я, когда она замолчала. — Мне так кажется. Если хотите, поднимемся ко мне. Если вас не смущает то, что у меня только одна кровать.
Она свела брови, стала смотреть на меня серьезно, словно с какой-то болью.
Я отвернулся, махнул рукой официанту.
— Надеюсь, вам было вкусно, — сказал ученый официант, осклабясь, глядя на Лизу. Я вдруг почувствовал, что мне неприятен его взгляд, надолго задержавшийся на девушке. Пусть и был он продиктован профессиональной любезностью.
— Да. Спасибо. Очень, — ответила она.
Я подал ему свою карту. Официант, поклонившись, удалился.
— Как их здесь дрессируют, — сказал я зло.
— Да, — ответила она тихо.
— Какая тупая, типично официантская морда.
Она посмотрела на меня, удивленная моей резкостью.
— Я не обратила внимания.
— И все эти лакейские ухватки. И при этом петушиные элегантность и чопорность, в которой сравниться с официантом невозможно.

** ** **

Когда мы выходили из ресторана, были уже в дверях, ее чуть качнуло ко мне. Она улыбнулась, смущаясь.
— Я совсем пьяна. Меня качает. Как на лодке в ветер.
Прямо перед собой я видел ее глаза, широко раскрытые, чистые, пристально смотрящие на меня. У меня заболело в груди.
Я заставил себя усмехнуться:
— На этой лодке вы не одна.
Даже странно, что до сих пор мы все еще называли друг друга на "вы". У лифта она первой сказала мне "ты".
А в лифте вдруг расплакалась.