homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть I — ЛИЗА



7

На улице было тихо, воздух был свеж. До ее приезда я выкурил две сигареты. Звук двигателя везшей ее машины услыхал задолго до того, как показалась машина из-за поворота. Проехав перекресток на красный свет, машина мягко остановилась у подъезда; Лиза, сразу найдя меня глазами на ступенях у входа в гостиницу, махнула рукой, расплатилась с шофером; я не успел открыть перед ней дверцу машины, она вышла сама. Я бы побежал к ней, если бы не понимал, что выглядел бы смешно. Я был так рад ее видеть, что мне хотелось смеяться, — однако, понимая ее состояние, я не позволял себе и улыбнуться.
Темное платье подчеркивало стройность ее фигуры, открытые руки и плечи были тонки и белы. Она держала голову прямо, смотрела грустно и строго, сжав губы; чуть припухшие от слез, глаза ее казались в темноте черными. Сейчас она показалась мне еще красивее, чем в первый раз. Красота ее была настолько разительной, что мне было трудно на нее смотреть.
— Добрый вечер, — сказала она, подойдя ко мне.
Мы остановились слишком близко друг к другу — случайно.
— Добрый вечер, — повторил я.
— Наверное, мне не стоило приезжать, — сказала она.
— Нет-нет, что вы, — сказал я. — Я очень рад вас видеть.
— Мне не хотелось бы вам мешать.
— Вы мне и не мешаете.
Мы все стояли друг перед другом. Она улыбнулась первой.
— Мы так стоим, как...
Она не договорила; я тоже улыбнулся, — отчего-то тут же испугавшись за свою улыбку.
— Пойдемте в гостиницу? Или вам хотелось бы пройтись?
Она покачала головой.
— Сейчас в Москве по ночам не гуляют.
— Почему? — спросил я машинально, не задумавшись над своим вопросом.
— Это стало опасно.
— Тогда — в гостиницу? — сказал я, отступая на шаг в сторону.
В руках она держала небольшую темно-коричневую сумочку.

** ** **

Несмотря на это довольно позднее время, всего два столика (один из которых был заказан мною) оказались в ресторане свободными. Метрдотель провел нас по залу, отодвинул перед Лизой ее стул с высокими подлокотниками и спинкой; Лиза просто села, улыбаясь человеку, поблагодарила кивком головы. Мы говорили немного; Лиза была грустна, а мне не хотелось говорить с той лишь целью, чтобы не молчать.
Я подолгу смотрел на ее лицо, совершенно не думая о том, что могу обидеть ее таким пристальным наблюдением. Во всем она была на удивление проста; в том, как она двигалась, как пила, как хвалила вино, как ела, как заговаривала со мной, как отвечала на вопросы, как молчала (а молчать в присутствии полузнакомого человека дело особенно трудное), — невозможно было обнаружить и тени манерности.
Задумываясь, она иногда легко проводила пальцами по ключице под тонкой шеей.

** ** **

— У вас больше никаких новостей о вашей маме? — спросил я.
Она покачала головой.
— Перед отъездом я позвонила в больницу, но мне ответили, что так поздно справок они не дают.
— Конечно. Еще хорошо, что сняли трубку.
— Сказали, что раз нет новостей — это хороший знак. Если бы мама... умирала, — это слово, как мне показалось, ей было сложно произнести, — меня бы предупредили.
— Наверное.
— Лучше об этом не думать, — она махнула рукой, словно могла таким образом отогнать эту мысль. — Я не переживу ее смерти.
Она горько вздохнула, подняв плечи.
— Кроме мамы у меня никого нет. Я поняла это только сегодня, когда сидела в больнице. Каждую минуту ожидая, что вот сейчас ко мне выйдут и скажут, что она умерла.
Лиза закрыла глаза и долго молчала.
— Все было так просто... Вы когда-нибудь видели, как умирает человек?
— Нет, — ответил я.
— У нее заболело сердце. Она прилегла на диван. А потом перестала мне отвечать. Мне показалось было, что она уснула. Но она... Я решила все-таки ее разбудить, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Но она не могла проснуться. Она не просыпалась. Она...
В глазах ее стояли слезы.
— Счастье, что скорая приехала очень быстро. Я поехала вместе с ней в больницу...
Я положил ладонь на ее руку.
— Не обижайтесь на меня, — сказал я, — но вам лучше не думать об этом.
Она улыбнулась, быстро-быстро заморгав, достала из сумки платок, промокнула глаза. Если присмотреться, можно было заметить, что ресницы ее были чуть подведены. В первый раз мне показалось, что у нее темные глаза, но они оказались светло-голубыми, совсем прозрачными. Ее бокал был пуст, я налил в него красного вина из бутылки. Молча мы подняли наши бокалы и одновременно выпили, глядя друг на друга. Когда Лиза пила, она каждый раз немного запрокидывала голову, даже если бокал был еще полон.
— Как получилось, что вы живете за границей? — спросила она.
— Сложно сказать, — ответил я.
— Сколько вы уже там?
— Семь лет. Скоро восемь.
— Вам там не грустно?
— По-разному.
— Вы женаты? — спросила она и тут же рассмеялась.
— Нет, — ответил я, не задумавшись, чтобы сразу разозлиться на себя: теперь придется играть, лгать, выкручиваться, следить за каждым своим словом, бояться оговориться — произнести предательское "мы" вместо "я". Было бесконечно жаль, что мне пришлось внести в наши отношения ложь.
— Я сошла с ума. Простите. Это похоже на допрос. Вы не обязаны отвечать на мои вопросы. Боже, я, кажется, опьянела. Просто не обращайте на меня внимания.
Она закрыла лицо ладонями.
— Ничего, не страшно, — сказал я.
— Как стыдно...
Она чуть покраснела. Мне показалось, что ей было приятно, когда я ответил, что не был женат.
— А чем вы там занимаетесь? Если, конечно, не секрет.
— Работаю... Это не секрет, но на эту тему было бы слишком скучно говорить. Контора, в которой я тружусь, торгует всем, что может принести деньги, — но прежде всего, алмазами, наверное, самым традиционным товаром для Антверпена. Из русских я там один.
— А когда вы уезжаете?
Я вздохнул: у меня снова, уже второй раз за последние несколько минут, испортилось настроение.
— Послезавтра.
Она замолчала.
— Так быстро, — проговорила она.
Я только развел руками.
Не знаю, почему не сказал ей ни слова о своем главном занятии, об "основной" своей работе — не приносившей мне, правда, почти ни гроша. Я стыжусь, что пришлось мне искать "места", стыжусь, что пришлось устроиться в эту бельгийскую блестящую конторку, стать служащим, служить с половины девятого до половины шестого, заказывать совместно с коллегами обед в кафе по соседству, в положенное время ложиться спать, в положенное время просыпаться, в положенное время завтракать, в положенное время выходить из дому... Жизнь моя приобрела очертания монотонной и унизительной повинности, заключения, добровольно принятого на себя. Я долго держался, шесть лет мне удавалось как-то выкручиваться, обманывать себя надеждами на продажу картин, однажды вдруг пошедшую с головокружительным успехом, но успех оказался головокружительно недолог, как и большинство головокружительных состояний. Я выставляюсь достаточно регулярно. Я могу даже без какого-либо преувеличения сказать, что имя мое приобретает очертания некоей популярности (как по-собачьи я выразился, но уж оставлю, как есть). В чужой стране, в которой мне случилось пребывать, обо мне написаны уже десятки статей, большей частью хвалебных. У меня даже есть поклонники, ценители моего несомненного таланта... От своих туземных "собратьев" я отличаюсь лишь тем, что не могу рассчитывать на государственные субсидии и пособие по безработице, позволяющие молодым художникам (писателям, поэтам, музыкантам и тому подобному сброду) заниматься своим прямым делом, называемым сладким словом — искусство. Самым сладким словом, называемым искусством. Сладчайшим из всех остальных, самых сладких слов. Мне все никак не удавалось понять, что именно было слабостью: мое многолетнее упорство в отказе от побочного от художественного заработка денег, либо же мое недавнее решение устроиться на службу, — решение, продиктованное, главным образом, стыдом, сожалением, сочувствием, смущением — чем угодно — перед женой, которая, впрочем, в безденежье меня как-то почти и не упрекала.
Вероятно, я промолчал об этом потому, что, в противном случае, пришлось бы слишком многое объяснять. А объяснять пришлось бы кругом неприятные вещи. Я стыжусь своей работы. Начав служить, я как бы расписался в том, что проиграл. До этого у меня часто не было ни гроша, но я имел право называть себя художником. Сейчас я (особенно, сравнительно с собой в недавнем прошлом) богат, кроме серьезного жалованья, контора оплачивает все мои счета — и счет за нынешние посиделки я тоже отдам директору, — но произнести с чистой совестью "я художник" у меня больше не получается. Я проиграл, став на одну доску с продавцами, пусть и до изнеможения лощеными, щепетильно-изысканными, разъезжающими в наипрестижнейших, самых дорогих автомобилях, выбирающими эти автомобили (как и все остальное) только за то, что они дороги, — но все равно остающихся продавцами, торгашами, и не более. Цифры, которыми оперирует, к примеру, мой директор, побольше тех, с которыми приходится иметь дело продавцу туалетной бумаги, — но разница исчерпывается цифрами. Да может быть, степенью подонства, которое безгранично.
Но я отвлекся.
Билет у меня уже действительно был заказан на послезавтра. Я мог бы, наверное, остаться, но для этого нужны были "серьезные причины". За возможную задержку мне предстояло бы отчитываться...
Она поблагодарила меня за вино, а потом выпила его до дна, не останавливаясь, одним духом.
Склонившись, официант спрашивал, можно ли приносить десерт. Я посмотрел на Лизу — в ее глазах снова показались слезы. Наверное, на этот раз от вина.
— Несите, — сказал я.
Ученый официант кивнул и неслышно пропал за спиной, будто растворился в воздухе.
После выпитого бокала она, как мне показалось, довольно быстро опьянела, что шло ей. Да и себя самого я не взялся бы назвать трезвым. Мне очень хотелось задать ей один вопрос; я держался, как мог; если бы не опьянение, я бы, наверное, никогда не задал его.
— А вам хотелось бы, чтобы я остался? — спросил я с бьющимся сердцем.
Она стала смотреть мне в глаза. Пожала плечами, чуть наклонила к плечу голову. Потом стала осуждающе качать головой.
— Да, — ответила она, измучив меня. — Но это, наверное, невозможно, — добавила как будто с грустью.
Я промолчал.

** ** **

К четырем часам, действительно, народ стал расходиться. Она рассказывала мне о своем любимом подмосковном парке, куда часто ездила с матерью гулять.
— Нам сейчас придется уйти отсюда, — сказал я, когда она замолчала. — Мне так кажется. Если хотите, поднимемся ко мне. Если вас не смущает то, что у меня только одна кровать.
Она свела брови, стала смотреть на меня серьезно, словно с какой-то болью.
Я отвернулся, махнул рукой официанту.
— Надеюсь, вам было вкусно, — сказал ученый официант, осклабясь, глядя на Лизу. Я вдруг почувствовал, что мне неприятен его взгляд, надолго задержавшийся на девушке. Пусть и был он продиктован профессиональной любезностью.
— Да. Спасибо. Очень, — ответила она.
Я подал ему свою карту. Официант, поклонившись, удалился.
— Как их здесь дрессируют, — сказал я зло.
— Да, — ответила она тихо.
— Какая тупая, типично официантская морда.
Она посмотрела на меня, удивленная моей резкостью.
— Я не обратила внимания.
— И все эти лакейские ухватки. И при этом петушиные элегантность и чопорность, в которой сравниться с официантом невозможно.

** ** **

Когда мы выходили из ресторана, были уже в дверях, ее чуть качнуло ко мне. Она улыбнулась, смущаясь.
— Я совсем пьяна. Меня качает. Как на лодке в ветер.
Прямо перед собой я видел ее глаза, широко раскрытые, чистые, пристально смотрящие на меня. У меня заболело в груди.
Я заставил себя усмехнуться:
— На этой лодке вы не одна.
Даже странно, что до сих пор мы все еще называли друг друга на "вы". У лифта она первой сказала мне "ты".
А в лифте вдруг расплакалась.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau