30

25.07

Вода зацвела, позеленела, стала приобретать, как и обычно в это время года, слегка неприятный, болотистый запах. По обоим концам подковообразного озера вода покрывалась какими-то пенистыми разводами, напоминавшими плесень.
Было жарко, в прудах и озерах, подобных этому, начали обнаруживать ботулизм, стала заражаться и дохнуть рыба, утки, нырки... Где-то у основания берега, над самой водой, скрытая густым кустарником, была нора, в которой жила водяная крыса. Втянув голову в плечи, стоял напротив меня в камыше серый трапециевидный аист, похожий на небольшую серую надгробную плиту, из тех, что ставили в советские времена по детям.
Что бы ни делал, где бы ни был, я все пытался понять, отгадать, почувствовать смысл происшедшего со мной, — в Москве и уже здесь. Если во всем остальном еще можно было приблизительно допустить присутствие логики, пусть и неизвестной мне, то последнее убийство — и зверский, чудовищный поступок с подбрасыванием в мой чемодан отрубленной головы, — были настолько вопиюще, вызывающе бессмысленны, что рушились любые системы, вдребезги разлетались любые умопостроения.
Лето переваливало за вторую половину, а от беременной жены не было по большому счету ни слуху, ни духу, если не считать открытки с мрачными горными видами, присланной из какой-то французской дыры. Открытка содержала написанный ею текст, начинавшийся таким образом: "Милый, далекий Виктор!" Меня чуть не вырвало.