29

6.07

Так прошло несколько дней. Я плохо спал, с самого утра выходил в город, чтобы не оставаться дома; как ни боролся с собой, обязательно заходил в парк, иногда по несколько раз в день.
Прогулки по парку, сидение на скамейках над водой стали навязчивой необходимостью. Образовался круг парковых знакомств: пожилой господин со внучкой в коляске, резво бродивший по парку в полдень, в предобеденное время, пожилая же дама, украшенная париком, которую таскала за собой собачонка ростом с небольшую крысу, моложавый атлет предпенсионного возраста с электронным устройством на груди, считавшим удары уставшего сердца; еще одна дама.

** ** **

В день первого посещения парка, вечером, я порезал и сжег все остававшиеся дома картины. Удивительно для меня было полное отсутствие хоть какого бы ни было сожаления по поводу уничтожения своего многолетнего труда. Единственное, о чем я жалел, так это о том, что не мог порезать и сжечь всего, когда-либо написанного мною. Я переломал кисти; те, что не мог сломать, просто побросал в мусорку. Было уничтожено или выброшено из дому все, что имело хоть какое-нибудь отношение к живописи.

** ** **

Приехала мусорная машина, хилый мусорщик в джинсах и майке поднял черный мешок, оставленный мною, как и обычно, у дерева на обочине, забросил, поднатужась, мешок в машину, побежал к следующему дому, к следующему мусорному мешку, — а я отошел от окна, надел замшевые ботинки, вышел из дому, закрыл дверь сначала на верхний замок, потом и на нижний, положил связку звенящих ключей в карман, и пешком отправился в свое ежедневное, печальное путешествие: наведать парк, побродить по тенистым дорожкам, посидеть над водой на скамейке, поприветствовать своих новых знакомых.