homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть I — ЛИЗА



26

Жизнь моя, чувствовал я, приобрела какую-то невероятную, еще никогда не испытанную мною пустоту, стала необитаема, как вот этот дом, в дверь которого я всаживал один за другим два ключа. Чемодан все еще стоял в прихожей у лестницы. Я взялся было за его ручку, приподнял, дивясь его тяжести, — но оставил на месте, прошел в темноте в гостиную, долго, со скукой смотрел телевизор, сделал себе пару бутербродов со староватым вонючим сыром, которые с отвращением, давясь, съел. Дольше, чем следовало, лежал в ванной, отчего совершенно размяк, лишился последних сил. Из ванной комнаты прошагал прямо в спальню, забрался, на ходу засыпая, под прохладное одеяло, и мгновенно уснул, полетел в какую-то темную пропасть без сновидений. Уже во сне образовалось отчетливое чувство опасности. Проснулся ночью, — еще не рассветало, — проспав, как мне показалось, пару часов. Ощущение опасности, беспричинная тревога не давали мне больше уснуть. В доме было настолько тихо, что — приподнимая голову — я слышал в своей голове пульсирующий, тяжелый шум крови. Мне долго не удавалось определить, сфокусировать чувство опасности; я перебирал воспоминания, мысли, события, встречи, стараясь отыскать среди них наиболее неприятное, прислушиваясь к чувству, оставляемому во мне каждым из них, и никак не находя того единственного, главного, самого неприятного, виновника тревоги. Так пробежал я мысленно все, что имело отношение к Москве, что имело отношение к уходу жены, увольнению со службы, неудачам, которые я называл профессиональными. Потом я стал думать о доме, как будто опасность находилась именно в нем. С минуту я думал о том, что в доме мог быть посторонний, но, повторяю, стояла такая полнейшая, такая абсолютная тишина, что из моей спальни мне был бы слышен шорох его одежды в гостиной на первом этаже, его дыхание — не то что шаги. Осмотрев, обдумав все то, что было на втором этаже, мысленно я стал спускаться на первый этаж, — на чем и проснулся. Полежав с открытыми глазами, не видя ничего, кроме темноты, я поднялся и двинулся из комнаты, к лестнице, ведущей вниз. В коридоре было светлее, здесь окна не были зашторены. Я выглянул в окно: полная луна была настолько яркой, что на нее было больно смотреть. Мне становилось зябко. Обхватив плечи руками, я пошел по лестнице со скрипучими ступенями вниз. Ступать осторожнее не имело смысла: в доме никто больше не спал; это ощущение было необычным, новым.
В прихожей я остановился под лестницей, у чемодана. Я не очень понимал чувство, приведшее меня сюда; мне не спалось — это понятно, но заниматься распаковкой из чемодана вещей, чтобы победить бессонницу, тоже не дело.
В гостиной сел в кресло, включив настольную лампу, — одну из купленных женой в первые дни после переезда. Закурил сигарету, показавшуюся со сна слишком горькой. Меня начинало немного колотить, — то ли от напряжения, то ли от холода. Сигарету я затушил, забросив окурок в камин.
Пятясь, привез в гостиную чемодан, поющий, поскрипывающий колесиками. Уложил на пол, щелкнул замочками; один из них немного заело, так что пришлось снова прикрыть чемодан, защелкнуть оба замка, после чего снова открыть. На этот раз серебряные замки сработали, как нужно. Из приоткрытого чемодана ударило несвежим запахом.
Отваливая чемоданную тяжелую крышку, я как-то машинально, неосознанно, отметил перемену в положении находившегося в чемодане: я разложил свои вещи ровным пластом в два невысоких ряда, в две горки, прихватив крест-накрест широкими черными эластичными ремнями с хитрым замочком посередине, — а сейчас все грубо сбилось в одну кучу, налево, было смято, а в образовавшейся справа пустоте лежал чужой, незнакомый мне, непрозрачный пластиковый мешок с дырами-ручками. Я приподнял его — он показался тяжеловат. Заглянув в горловину, я увидел что-то темное, как будто какую-то смятую, скомканную ткань.
Опустившись с корточек на пол, усевшись, — у меня начинали затекать ноги, — я повернул мешок к себе и стал опускать его стенки. В нем оказался еще один мешок, полупрозрачный, словно запотевший изнутри. Опуская верхний мешок, я все больше открывал черное, показавшееся мне вначале скомканной тканью, которое сменялось светлым, серовато-синим... За серовато-синим последовали лиловые, закатившиеся глаза, искривившийся, сплюснутый нос, рот, открытый в чудовищном оскале, в котором виднелся язык.
Закричав, я отпрыгнул от чемодана, для чего-то судорожно отирая о ноги ладони рук, прикасавшиеся к мешку. Падая на спину, я больно ударился спиной об острый край невысокой тумбочки, сделанной из дуба, в которой лежали обычно какие-то швейные принадлежности: баночки с иголками, картонные полоски с иголками, нитяные мотки, нитяные катушки, подушечки из мягкой материи, кусочки разнообразной ткани про запас...
Скользя и спотыкаясь в ослеплении паники, побежал на второй этаж, прыгая через две ступени, потом спустился, слетел с грохотом по лестнице, проверил для чего-то все двери, заперты ли они, спустил забытые ставни, снова взлетел, уже задыхаясь, по лестнице, стал судорожно одеваться, не зажигая свет, ошибаясь в темноте, торопясь, неизвестно куда... Потом застыл в темноте, готовый расплакаться от отчаяния, от вернувшегося, возобновившегося ощущения невозможности, нереальности, от страха лишиться рассудка... Я не знал, что делать, не мог остановиться на какой-то одной мысли. Если бежать, то куда? Если звонить, то тоже — куда?! Что объяснять?! В безумной надежде, что виденное как-нибудь исчезнет, окажется чем-то другим, побежал вниз.
Где-то через час, после бессмысленной, панической беготни по всему дому, я смог как-то взять себя в руки. Плача, — не от страха, а от бессилия, безысходности, — борясь с неотвязными приступами тяжелой тошноты, я закладывал отрубленную голову все в новые и новые мешки, — из тех, что складывались женой после каждого похода в магазин в особое отделение особого кухонного шкафа, — до тех пор, пока в руках моих не оказался вздувшийся, бесформенный полиэтиленовый ком.

** ** **

Я сам, своими собственными руками собирал в номере свой чемодан, после чего, не оставляя чемодан ни на минуту, вышел с ним из номера, спустился на первый этаж, расплатился, сел в такси, приехал в аэропорт. Я помнил, помнил, помнил, как таможенник потребовал открыть чемодан, чтобы показать лежащий в нем складной перочинный ножик с белым крестом на глянцевой красной ручке. Тогда в чемодане было все в порядке, все лежало на своих местах, таким образом, как было уложено мною, таможенник кивнул и позволил чемодан закрыть! Когда, каким образом появилась эта голова в моем чемодане?! Кто и, что самое главное, с какой целью заложил ее в мои вещи?! У меня так закружилась голова, что мне пришлось привалиться спиной к стене, чтобы сохранить равновесие.
Мне нужно было позвонить в полицию, но я был не в состоянии мыслить логически, принимать осмысленные решения. Я пропустил момент. Я отдался панике. Если бы мне было, куда бежать, я бы бежал, просто оставив, бросив мертвую голову в моем доме. Но бежать было совершенно некуда. Поэтому действовал я таким образом, как вел бы себя на моем месте всякий сумасшедший, невменяемый человек: засунув, содрогаясь, полиэтиленовый ком в сумку, я, уже полностью одетый, вышел — вначале оглядевшись — на улицу.
Луна зашла куда-то за дома, и земля разделилась на млечно-сизые, призрачно-светящиеся пятна, — куда падал лунный свет, и пятна чернильные, черные, как провалы в земле, — где была тень. По росистой, серебристой траве я пробежал к машине, стоящей на дорожке у дома; очень осторожно поставил сумку на заднее сиденье.
В десяти минутах езды от нас был парк, или, точнее, армейский гарнизон, форт, окруженный густым, дремучим парком и подковообразным озером.
Улицы были совершенно пусты, я ехал небыстро, чтобы, не дай Бог, не привлечь внимания какого-нибудь случайного, неудачно вышедшего на ночное дежурство, полицейского патруля. Заехав на стоянку, сидел в машине, выключив свет, оглядывался, задерживая дыхание.
Мне нужно было лишь перейти через неширокую улицу, и я оказывался в кустарнике, становился невидим.
Приоткрыв дверцу настолько осторожно и тихо, словно вокруг машины спали какие-то неведомые враги, я пробежал к парку, потом, схватившись за голову, вернулся за сумкой, закрыл на этот раз дверцу, оставшуюся первый раз открытой, побежал по кустам, — и внезапно оказался на берегу озера, едва не упав в воду. Прислушался в последний раз: было тихо. Отчетливо цвиркали где-то над головой летучие мыши. Сжав зубы, достал из сумки тяжелый, неправильной, удлиненной формы сверток-пакет, туго окрученный веревкой. Подумал: ее могли подбросить мне только в аэропорту, после того как сдал я чемодан в багаж.
Пакет грузно, громко ударился о черную воду. Секунду еще я видел его светлую тень, стремительно тающую снизу, а потом он исчез, тень пропала, скрылась под водой. Я долго стоял у берега, до вспышек в глазах вглядываясь в темноту, чтобы быть уверенным, что мешок не всплывет.
На опушке парка приостановился, огляделся, одним духом добежал до машины, сел в нее; машина плавно тронулась.
Только сейчас я обратил внимание, что был босиком: ноги были влажны, перепачканы, пальцы саднило, — вероятно, стукнулся обо что-то на бегу.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau