22

21.06

Было уже совсем темно за всеми тремя окнами моего номера, когда я принялся разрушать сделанный мною днем у двери хитроумный завал. Я немного проспался, чуть протрезвел, уснув в кресле на неопределенное время, но двигаться было все еще сложно, — зато настроение стало отменным. В кафе на первом этаже мне удалось купить бутылку коньяка. Большую, настоящую бутылку хорошего, старого коньяка. С ней я поднялся в номер, дверь которого, как оказалось, я забыл за собой закрыть.
Коньяк оказался наутро недопитым, я едва выпил и половину. Я проснулся в кровати, под одеялом, вещи в беспорядке валялись на полу. Лицом я лежал как раз на том месте, куда из разрезанного горла Анны натекло больше всего крови. Думаю, что вырвало меня именно от этого, а не просто с похмелья.
Как мог, я собрал в чемодан оставшиеся у меня вещи, которых оказалось немного — чемодан был полупустым. Мне следовало бы побриться, но хотел бы я посмотреть на человека, ставшего бриться в таком состоянии. К моему вначале изумлению, а потом и ужасу, перочинный ножик, которым была зарезана Анна, лежал в моем чемодане, чистым, вымытым...
Не стоило задавать вопросов даже самому себе, — я понял это вчера, вернувшись в свой номер, в котором и следа не оставалось от всего того ужасного, что произошло в нем прошлой ночью. Как может незаметно исчезнуть (быть убран, вынесен, вывезен) из гостиницы труп, как может остаться после этого номер не опечатанным? Почему номер с такой поспешностью убирается, почему уничтожаются следы, — эти самые пресловутые отпечатки пальцев, другие возможные улики...
Заплатив за вчерашний телефонный разговор с собственным автоответчиком, я выходил из гостиницы на залитую солнцем улицу, будучи снова сильно пьян: брать коньяк с собой не имело смысла, оставлять в номере не хотелось, а кроме того, было необходимо опохмелиться.

** ** **

Через час я был в аэропорту, шатаясь, возил за собой по гранитному (или мраморному) полу чемодан на колесах, который часто переворачивался и падал, гулко ударяясь об пол своим пустым пластмассовым нутром.
— Что там у вас за нож? — хмурый и недовольный, как и все таможенники, человек к форменном мятом костюме ткнул пальцем в экран, на котором застыло рентгеновское изображение моего чемодана.
Чемодан был открыт, ножик пристально осмотрен, вскрыты лезвия, — ни крови, ни запаха смерти обнаружено не было; ножик возвратился на свое прежнее место, после чего чемодан был закрыт.
Вот остался позади и паспортный контроль, — пять минут, стоившие мне учащенного сердцебиения. За двадцать минут до начала посадки я, не в силах сдержать счастливой, пьяной своей улыбки, пересек государственную границу, отмеченную жирной красной чертой: до последней секунды я не сомневался, что что-нибудь обязательно сорвется, меня опознают, защелкнут наручники, — но вот спокойно вышел из гостиницы, прошел и таможню, и таинственный паспортный контроль, вся суть которого заключается в том, что паспорт кладется на какую-то тряпочку под каким-то экраном, а женщина в военной форме с погонами прапорщика вертит головой по сторонам, сонно оглядывает стоящих в очереди, проходящих, до слез в глазах сдерживает мучительную зевоту, — и ничего не сорвалось, никто меня не опознал, и руки мои, хоть и пьяные, до сих пор свободны. Помня предостережение девушки с двойным именем, одновременно и Лизы, и Светланы, в туалеты я не заходил, решив потерпеть до самолета.

** ** **

Самолет поднялся в воздух в положенное для этого время, в положенное мгновение лег на крыло, наклонив меня к коричневой, выжженной солнцем земле, напрягся, взлетел повыше, преодолел мучнистые облака, пошел к солнцу, но на полдороги задержался, выровнялся, избрав золотую середину, и по салону заходили прекрасные, улыбчивые, поразительные стюардессы, с которыми так хотелось заговорить, которым так хотелось сказать что-нибудь приятное и особенное, — без каких-либо темных соображений, просто потому, что на пьяном сердце стало так тепло, так легко, так свободно. Чтобы продлить ощущение свободы и легкости, до Амстердама мною были заказаны еще четыре карманных бутылочки коньяку. Мне кажется, что из всех пассажиров этого большого самолета я был самым пьяным.
Каким образом происходила пересадка в аэропорту города Амстердама, я не помню. Могу только представить себе, как носило меня два часа по мраморным залам этого огромного здания, как курил я сигареты в местах, исключительно предназначенных для пассажиров некурящих, как провожали меня, пьяного, взглядами трезвые отъезжающие, как искал я, возможно, свой чемодан, с трудом восстанавливая путь, проделанный за последнее время по бесконечным залам этого здания, в надежде чемодан отыскать, — совершенно забыв, что еще в Шереметьево сдал его в багаж, — как, в конце концов, чудом отыскал нужный "гейт", предъявил все, что предъявить было необходимо, прошел по положенному коридору, устланному если и не добрыми намерениями, то ковровой дорожкой, вошел в положенный самолет, уселся в правильное кресло, — чтобы снова взмыть в воздух, подняться выше облаков, пьяными глазами сонно осматривать далекую, зелено-коричневую, полную невидимой с высоты жизни, землю.

** ** **

К концу полета я уснул, но не на долго, проснулся сам как раз в тот момент, когда самолет коснулся своим шасси посадочного бетона. Остатки тепла, легкости и счастья еще жили во мне, но с каждой минутой, секундой их становилось все меньше и меньше: по бесконечному коридору брюссельского аэропорта шел уже грустный, грустный человек. Грустному человеку пришлось долго ожидать в пустом багажном зале, когда наконец закрутится черная резиновая багажная лента, когда начнут выезжать на нее сумки и чемоданы. Вот раздался звуковой сигнал, лента поехала, народ вздохнул, все задвигались...
У меня снова начиналось похмелье, уже второй раз за этот день, разболелась голова, я как-то сразу устал, и полупустой чемодан казался мне чуть ли не вдвое тяжелее, чем был он этим утром в Москве. Взвалив его на красивую, сверкающую никелем багажную тачку, я двинулся в зал ожидания: как я и предполагал, меня не встречали.
Такси — одинаковых черных Мерседесов — у выхода было море. Опустившись в кожаное сиденье, я, вздохнув, назвал свой адрес, и мы поехали. Мне было грустно. Мне было грустно. Как часто мне приходилось кататься в такси за эти последние дни! И как быстро, всего за несколько часов, осталось все позади, покинул я этот мир, перелетел совсем в другую жизнь... Как всегда после полета на самолете, нет-нет да и появлялось странное чувство нереальности совершенного всего за несколько часов, почти мгновенного перемещения через треть континента, на многие сотни — тысячи — километров.