18

Поднялся по ступеням, ведущим в мою гостиницу, вошел в залитый светом вестибюль, — человек, поменявший мне деньги, кивнул из-за стойки, как старому знакомому; когда я приблизился к стойке, стал смотреть на меня с удивлением; подавая ключи от номера, хотел что-то сказать, но промолчал.
Лифт открылся, закрылся, мягко тронулся наверх, моргнув при этом лампами. Белая рубашка моя была в черных густых пятнах, под рукавом порвана, под воротничком недоставало двух пуговиц; горло горело, на нем еще и сейчас можно было различить розовые отпечатки душивших меня пальцев; глаза мои вспухли и были красны, словно я рыдал две недели без остановки.
Лифт мягко остановился, двери открылись, закрылись, — на этот раз уже за моей спиной.
До сих пор я видел нечетко, перед глазами стояла сероватая, мутная пелена, словно смотреть приходилось сквозь грязное, не совсем прозрачное стекло.
Мне было бы неприятно, если бы оказалось, что Анны не было в моем номере, — и не только из-за того, что мне не хотелось, чтобы она заметила исчезновение из своей сумки денег. Мне хотелось ее увидеть, мне очень хотелось ее увидеть. Лучше всего, чтобы она еще не проснулась. Тогда бы я лег рядом с ней, стал бы смотреть в ее лицо, и лежал бы так, пока она не открыла глаза.

** ** **

В номере было темно; оставив дверь полуоткрытой, чтобы не включать свет, я прошел в комнату, стараясь ступать бесшумно: Анна лежала на кровати без одеяла, голая, — крестом, напряженно и неестественно раскинув по кровати руки и ноги.
В комнате стоял очень резкий и неприятный, знакомый запах, — сразу, еще от двери остро ударивший в нос.
Я рванулся к выключателю, в волнении не сразу найдя его на темной стене.
Это был запах крови.
Кровью была залита подушка, простыня, кровью было запачкано одеяло; подсохшие кровяные потеки-веточки шли по голой груди Анны, по горлу, по животу, по ногам, спускались к сбитой, мятой, заляпанной кровью простыни...
Больше всего крови было между головой и плечом лежащей на кровати: кровь, уже подсохшая, бурая по краям, лежала на простыни плотным сгустком, — горло Анны было глубоко разрезано, рот раскрыт, лицо и губы синими, глаза смотрели широко и были неподвижны. Глубокие порезы шли и по обеим грудям, внизу живота, по внутренним сторонам ее бедер.
Я успел добежать к унитазу, но забыл открыть его, — меня вырвало прямо на его крышку.
Мне было бесконечно страшно: мне показалось, что я сошел с ума, потому что увиденное мною в комнате, лежащее на кровати, залившее комнату приторным запахом человеческой крови, — не могло существовать, не могло быть на самом деле, не могло лежать с перерезанным горлом, не могло пахнуть кровью, не могло быть мертвым.
Шатаясь, я вышел из туалета.
Дверь все еще стояла открытой; вернувшись к двери, я выглянул в пустой коридор. Закрыл дверь.
Когда я снова обрел способность размышлять, я накрыл лежащую на кровати одеялом, комом валявшимся на полу под окном. Все мои вещи были на месте. Я бы даже сказал, в комнате был порядок, если можно было забыть о залитой кровью кровати и теле убитой на нем.
Я не сомневался, что это чудовищное убийство было каким-то образом, пусть и непонятным мне, связано со всем тем, что происходило в эти последние дни со мной самим: со знакомством в парке, выглядевшим случайным, с ночным визитом, с попыткой отравления, с последовавшим за ней ограблением, — и наверное, с моим сегодняшним разговором в ресторане. Но, как я ни старался, мне все не удавалось понять логику — пускай извращенную, пускай преступную, — но хоть какую-то, самую минимальную логику, хоть какой-то смысл всего произошедшего.
Понимал я лишь одно, — нужно было что-то немедленно делать. В любом случае, на что бы я не решился. Первой моей мыслью было позвонить в милицию, но почти сразу я вспомнил об оставленном мне Андреем номере, "по которому его всегда можно найти". "Всегда", насколько я понял, начиналось часов с десяти и заканчивалось часов в пять-шесть. Пока я пытался сообразить, что лучше — просто звонить в милицию, или подождать, чтобы обратиться к уже знакомому следователю, — желание звонить куда бы то ни было исчезло: куда бы я ни звонил, везде мне будут заданы одни и те же вопросы: как очутилась девушка в моем номере, где я был во время ее убийства, кто сможет это подтвердить, — и выводы, боюсь, сделаны будут тоже одни и те же: на кровати рядом с убитой лежал небольшой складной перочинный ножик с многочисленными лезвиями, пилками, штопором, отверткой, шилом и ножницами, с красно-белой, а сейчас только красной, толстой рукояткой, так хорошо, увесисто лежащей в ладони, совершенно безобидный, почти игрушечный нож, с которым проходишь через все таможни, с которым пропускают во все самолеты... Но мой нож, которым, — я нисколько не сомневался, — была изуродована, а затем и убита та, чей труп накрыл я одеялом.
Нож был безнадежно тупым — коротенькие и толстые его лезвия невозможно заточить хоть сколько-нибудь прилично: горло было взрезано неровно, убийцам явно приходилось начинать снова и снова, снова и снова втыкать короткое лезвие в мясо, не столько резать, сколько рвать горло, — трудиться, тяжело трудиться, как приходится трудиться трудолюбивому мяснику. Она должна была бы страшно кричать, убиваемая ими девушка, но — я видел — изо рта ее торчала ткань, во рту ее был кляп, кричать она не могла.
Под ее глазами я различил едва заметные, белые соляные дорожки, оставленные засохшими слезами.
Я не мог больше помочь ей ничем, она была мертва. Позвони я в милицию — и меня обвинят в убийстве, несомненно посадят, начнется позор допросов, необходимости доказывать свою невиновность... Сколько это все протянется? День-два, или месяц, или годы?
Меня передернуло от воспоминая: когда я включил свет, из дыры в горле лежащей на кровати тяжело и неровно взмыла к потолку пьяная от крови, непонятно откуда взявшаяся в номере, жирная, изумрудная муха.
Снова начинало тошнить.
Мне некому было позвонить, не к кому было обратиться за помощью, — я был совершенно один, я с ума сходил от нереальности, невозможности произошедшего.
Я был больше не в состоянии оставаться рядом с этой ужасной кроватью. Торопясь, я переоделся; содрогаясь, открыл кран, держась за него через рубашку: на кране тоже была кровь.
Умылся. Я был бледен.
Заставил себя осмотреть напоследок комнату, чтобы не забыть здесь ничего из того, что может понадобиться мне в дороге. Мне нельзя было брать с собой чемодан, решил я. Я хотел выйти из гостиницы налегке, как делал это все эти дни; я надеялся выйти незаметно, не привлекая ничьего внимания.
Выключил свет. Перекрестил в темноте накрытую одеялом, убитую девочку. Закрыл за собой дверь. Прошел к лифтам, спустился вниз. Никем в коридоре не был замечен.
Прошел по белому полу к дверям, вышел на улицу, — каждую секунду ожидая, что вот-вот узнают, окрикнут, подбегут, остановят, поведут... Господи.
Не стал брать такси, стоящего у гостиничного подъезда.
Вышел на проспект, прошел в какую-то сторону, ничего не видя перед собой, дошел до какого-то перекрестка, там уже и поймал машину, сказав отвезти себя в Шереметьево, в международный аэропорт, где надеялся купить билет и быстренько сесть на первый же самолет, отправляющийся куда угодно, хоть в Африку, хоть на Северный полюс, куда угодно, лишь бы подальше отсюда, и чтобы уж наверняка больше не возвращаться. Водитель заломил страшную цену, которую я принял, не сказав и слова.
Запомнилась голова шофера: короткие, мышиного цвета, чуть сальноватые волосы, затылок, по жирным складкам переходящий в крaсно-лиловую, будто воспаленную, шею.