homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть I — ЛИЗА



18

Поднялся по ступеням, ведущим в мою гостиницу, вошел в залитый светом вестибюль, — человек, поменявший мне деньги, кивнул из-за стойки, как старому знакомому; когда я приблизился к стойке, стал смотреть на меня с удивлением; подавая ключи от номера, хотел что-то сказать, но промолчал.
Лифт открылся, закрылся, мягко тронулся наверх, моргнув при этом лампами. Белая рубашка моя была в черных густых пятнах, под рукавом порвана, под воротничком недоставало двух пуговиц; горло горело, на нем еще и сейчас можно было различить розовые отпечатки душивших меня пальцев; глаза мои вспухли и были красны, словно я рыдал две недели без остановки.
Лифт мягко остановился, двери открылись, закрылись, — на этот раз уже за моей спиной.
До сих пор я видел нечетко, перед глазами стояла сероватая, мутная пелена, словно смотреть приходилось сквозь грязное, не совсем прозрачное стекло.
Мне было бы неприятно, если бы оказалось, что Анны не было в моем номере, — и не только из-за того, что мне не хотелось, чтобы она заметила исчезновение из своей сумки денег. Мне хотелось ее увидеть, мне очень хотелось ее увидеть. Лучше всего, чтобы она еще не проснулась. Тогда бы я лег рядом с ней, стал бы смотреть в ее лицо, и лежал бы так, пока она не открыла глаза.

** ** **

В номере было темно; оставив дверь полуоткрытой, чтобы не включать свет, я прошел в комнату, стараясь ступать бесшумно: Анна лежала на кровати без одеяла, голая, — крестом, напряженно и неестественно раскинув по кровати руки и ноги.
В комнате стоял очень резкий и неприятный, знакомый запах, — сразу, еще от двери остро ударивший в нос.
Я рванулся к выключателю, в волнении не сразу найдя его на темной стене.
Это был запах крови.
Кровью была залита подушка, простыня, кровью было запачкано одеяло; подсохшие кровяные потеки-веточки шли по голой груди Анны, по горлу, по животу, по ногам, спускались к сбитой, мятой, заляпанной кровью простыни...
Больше всего крови было между головой и плечом лежащей на кровати: кровь, уже подсохшая, бурая по краям, лежала на простыни плотным сгустком, — горло Анны было глубоко разрезано, рот раскрыт, лицо и губы синими, глаза смотрели широко и были неподвижны. Глубокие порезы шли и по обеим грудям, внизу живота, по внутренним сторонам ее бедер.
Я успел добежать к унитазу, но забыл открыть его, — меня вырвало прямо на его крышку.
Мне было бесконечно страшно: мне показалось, что я сошел с ума, потому что увиденное мною в комнате, лежащее на кровати, залившее комнату приторным запахом человеческой крови, — не могло существовать, не могло быть на самом деле, не могло лежать с перерезанным горлом, не могло пахнуть кровью, не могло быть мертвым.
Шатаясь, я вышел из туалета.
Дверь все еще стояла открытой; вернувшись к двери, я выглянул в пустой коридор. Закрыл дверь.
Когда я снова обрел способность размышлять, я накрыл лежащую на кровати одеялом, комом валявшимся на полу под окном. Все мои вещи были на месте. Я бы даже сказал, в комнате был порядок, если можно было забыть о залитой кровью кровати и теле убитой на нем.
Я не сомневался, что это чудовищное убийство было каким-то образом, пусть и непонятным мне, связано со всем тем, что происходило в эти последние дни со мной самим: со знакомством в парке, выглядевшим случайным, с ночным визитом, с попыткой отравления, с последовавшим за ней ограблением, — и наверное, с моим сегодняшним разговором в ресторане. Но, как я ни старался, мне все не удавалось понять логику — пускай извращенную, пускай преступную, — но хоть какую-то, самую минимальную логику, хоть какой-то смысл всего произошедшего.
Понимал я лишь одно, — нужно было что-то немедленно делать. В любом случае, на что бы я не решился. Первой моей мыслью было позвонить в милицию, но почти сразу я вспомнил об оставленном мне Андреем номере, "по которому его всегда можно найти". "Всегда", насколько я понял, начиналось часов с десяти и заканчивалось часов в пять-шесть. Пока я пытался сообразить, что лучше — просто звонить в милицию, или подождать, чтобы обратиться к уже знакомому следователю, — желание звонить куда бы то ни было исчезло: куда бы я ни звонил, везде мне будут заданы одни и те же вопросы: как очутилась девушка в моем номере, где я был во время ее убийства, кто сможет это подтвердить, — и выводы, боюсь, сделаны будут тоже одни и те же: на кровати рядом с убитой лежал небольшой складной перочинный ножик с многочисленными лезвиями, пилками, штопором, отверткой, шилом и ножницами, с красно-белой, а сейчас только красной, толстой рукояткой, так хорошо, увесисто лежащей в ладони, совершенно безобидный, почти игрушечный нож, с которым проходишь через все таможни, с которым пропускают во все самолеты... Но мой нож, которым, — я нисколько не сомневался, — была изуродована, а затем и убита та, чей труп накрыл я одеялом.
Нож был безнадежно тупым — коротенькие и толстые его лезвия невозможно заточить хоть сколько-нибудь прилично: горло было взрезано неровно, убийцам явно приходилось начинать снова и снова, снова и снова втыкать короткое лезвие в мясо, не столько резать, сколько рвать горло, — трудиться, тяжело трудиться, как приходится трудиться трудолюбивому мяснику. Она должна была бы страшно кричать, убиваемая ими девушка, но — я видел — изо рта ее торчала ткань, во рту ее был кляп, кричать она не могла.
Под ее глазами я различил едва заметные, белые соляные дорожки, оставленные засохшими слезами.
Я не мог больше помочь ей ничем, она была мертва. Позвони я в милицию — и меня обвинят в убийстве, несомненно посадят, начнется позор допросов, необходимости доказывать свою невиновность... Сколько это все протянется? День-два, или месяц, или годы?
Меня передернуло от воспоминая: когда я включил свет, из дыры в горле лежащей на кровати тяжело и неровно взмыла к потолку пьяная от крови, непонятно откуда взявшаяся в номере, жирная, изумрудная муха.
Снова начинало тошнить.
Мне некому было позвонить, не к кому было обратиться за помощью, — я был совершенно один, я с ума сходил от нереальности, невозможности произошедшего.
Я был больше не в состоянии оставаться рядом с этой ужасной кроватью. Торопясь, я переоделся; содрогаясь, открыл кран, держась за него через рубашку: на кране тоже была кровь.
Умылся. Я был бледен.
Заставил себя осмотреть напоследок комнату, чтобы не забыть здесь ничего из того, что может понадобиться мне в дороге. Мне нельзя было брать с собой чемодан, решил я. Я хотел выйти из гостиницы налегке, как делал это все эти дни; я надеялся выйти незаметно, не привлекая ничьего внимания.
Выключил свет. Перекрестил в темноте накрытую одеялом, убитую девочку. Закрыл за собой дверь. Прошел к лифтам, спустился вниз. Никем в коридоре не был замечен.
Прошел по белому полу к дверям, вышел на улицу, — каждую секунду ожидая, что вот-вот узнают, окрикнут, подбегут, остановят, поведут... Господи.
Не стал брать такси, стоящего у гостиничного подъезда.
Вышел на проспект, прошел в какую-то сторону, ничего не видя перед собой, дошел до какого-то перекрестка, там уже и поймал машину, сказав отвезти себя в Шереметьево, в международный аэропорт, где надеялся купить билет и быстренько сесть на первый же самолет, отправляющийся куда угодно, хоть в Африку, хоть на Северный полюс, куда угодно, лишь бы подальше отсюда, и чтобы уж наверняка больше не возвращаться. Водитель заломил страшную цену, которую я принял, не сказав и слова.
Запомнилась голова шофера: короткие, мышиного цвета, чуть сальноватые волосы, затылок, по жирным складкам переходящий в крaсно-лиловую, будто воспаленную, шею.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau