homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Земля безводная
Часть I — ЛИЗА



17

Я решил пойти пешком, — до гостиницы, в которой я жил, можно было дойти отсюда часа за полтора-два. Я был зол. На кого? — Только на самого себя. Мне не хотелось думать о своем постыдном разговоре с девушкой, но помимо воли я постоянно возвращался к нему. Она была совершенно права, смеясь надо мной, — я должен был вести себя иначе. Что именно я должен был делать, мне было трудно себе представить, зато я прекрасно знал, чего мне делать не следовало: мне не нужно было разыскивать ее, мне не нужно было задавать ей этих глупых вопросов, на которые она в любом случае ответить не могла, я должен был либо все "забыть и простить", либо позвонить по оставленному младшим из следователей телефону, признаться в том, что в альбоме, показанном мне, были ее фотографии, сказать, что знаю, где ее можно найти... Ошибку исправить не поздно, мне нужно было только все обдумать, взвесить, решиться.
Ах, как жалел я себя, как надеялся, если не сказать — мечтал, дважды отправляясь в эту ночь в ресторан на поиски девушки Лизы, увидеть в ее лице раскаяние и сожаление, услышать, что ее заставили, что она не хотела мне зла, что во всем происшедшем не было ее воли; как хотелось мне поверить в ее невиновность... Не знаю, как повел бы я себя, если бы она стала оправдываться, просить прощения. Подойди она ко мне со слезами на глазах — что для такой чудесной актрисы не составило бы ни малейшего труда, — скажи, что ни в чем не виновата, и я, болван, скорее всего, и не стал бы расспрашивать ее ни о чем, боясь поймать ее на нелепости, боясь наткнуться на несоответствия. Помню, как обрадовался я, когда один из следователей напомнил мне о уже забытой к тому времени детали, — что наливал я себе во второй раз из другой, новой бутылки, из-за чего вполне можно было допустить, что вовсе и не пыталась она отравить меня, а получилось это само по себе, случайно, что-то не в порядке было с вином, — что угодно. Но играть она не посчитала нужным, не сочла нужным и оправдываться, не потрудилась хотя бы сказать, что ей жаль... А ведь я не сделал ей ничего плохого. Я увлекся ею, — но в этом вряд ли можно было меня обвинить. Мне хотелось ей помочь. Я даже не воспользовался ее мнимой беззащитностью, не лег с ней в постель, хотя она более чем ясно давала понять, что не просто не сочла бы это за оскорбление, но чуть ли не нуждалась в близости со мной, уж и не знаю, зачем, — может быть, чтобы забыться.

** ** **

Я еще никогда не был так поздно в центре Москвы. Большая часть фонарей уже не работала, было темно, освещенные окна были редки; бульвар за чугунной оградой по правую от меня руку казался черным, деревья стояли сплошной темной стеной, глухо шумели, одинаково сгибая по временам верхушки, и тогда шум усиливался; становилось прохладнее, — я забыл в ресторане свитер, повесив его на спинку кресла. Летом в это время в Москве обычно уже начинает светать, но сегодня небо было пасмурным, наглухо затянутым тяжелыми тучами; если бы не редкие фонари, было бы черно, как в подвале, в котором выключили свет.

** ** **

Я скоро начал уставать; кроме всего прочего, произошедшего в эти два дня, меня окончательно утомило волнение во время разговора с Лизой (или Светланой, или черт знает, как ее звали по-настоящему); выйдя на Тверской бульвар, я внезапно устал до такой степени, что каждый шаг давался мне с огромным трудом, от слабости кружилась голова, — ноги едва держали меня, я всерьез боялся упасть. Скоро я просто не мог идти. До гостиницы оставалось с полчаса, если не меньше, но у меня было ощущение, что мне не удастся пройти и пяти минут.
В нескольких шагах от меня чугунная решетка, ограждающая бульвар от проезжей части, прерывалась, образуя вход в аллею; я перешел через дорогу и вошел во внутреннюю, аллейную часть бульвара.
Здесь сразу стало гораздо темнее, чем было на тротуаре: кроны огромных тополей смыкались над аллеей настолько плотно, что в дождь здесь можно было ходить без зонта; фонари на аллее не горели. Посыпанная светлым песком, дорожка смутно белела передо мной, широким крестом расходясь в нескольких шагах от меня; чтобы срезать путь, я прошел к скамейке по траве.
Я рассчитывал только присесть, передохнуть на скамейке пару минут, и сразу же двинуться дальше, но едва только опустился на скамейку, коснулся ее прохладной и влажной поверхности, как понял, что никаким усилием воли не смогу удержаться от того, чтобы не лечь.
Я лег на спину, затем перевернулся на бок: ноги остро болели, спину ломило, — а глаза закрывались сами собой, как ни старался я держать их открытыми. Я не мог позволить себе уснуть: в моем номере, в моей постели спит ограбленная мною проститутка по имени Анна. В первую нашу встречу она поведала мне, что было ей всего семнадцать лет. А в паспорте, обнаруженном мною в ее сумке, значилась совсем иная дата рождения, по которой выходило, что девушка Анна была почти на два года старше. Ей на днях исполнялось девятнадцать.
Почему она плакала, прежде, чем уснуть? Я вышел в ванную, постоял пару минут под душем, а когда вернулся, застал ее плачущей. Мы даже не успели с ней поговорить.
Кем был тот ребенок, чью фотографию нашел я в ее сумке?
Ребенок сидел в золотом песке. Смеясь, набирал песок в ладони, — песок просыпался сквозь пальцы; он взмахивал руками, звонко смеялся, заливался смехом, снова опускал пальцы в песок.
Глаза резало от нестерпимо яркого солнца.
За спиной была река.
Большая, иссиня-черная птица проскользила над самым песком, глядя на свою тень, неровно, волнообразно бегущую под ней по песку. Захлопав крыльями, упала, поймала тень, перед самым падением растопырив шоколадно-коричневые, когтистые лапки с сухой, морщинистой кожей, похожей на кору лесного дерева — ели или сосны. Сдвинула крылья, стала крепкой и узкой; повернулась, пошла ко мне, сопровождаемая тенью, — в тишине были слышны ее торопливые шажки по песку. У моего лица остановилась, склонила голову на бок, стала засматривать в мои глаза своим фиолетовым, неподвижным глазом, в котором не было зрачка. Ветром слегка поднимало черные перья на ее голове. Длинный черный клюв сходился, заострялся и чуть загибался к самому концу. Казалось, она примеривалась, чтобы клюнуть меня в глаз. Из кустов вышла кошка. Заметив ее, птица неловко вскинула крыльями, словно собираясь взлететь, но передумала, лишь отодвинувшись от меня на пару шажков.
Кошка приблизилась ко мне, с каждым движением лапки взметая от земли легкое золотое облачко, и стала лизать мне щеку. Алый язык ее был сухим и шершавым. От каждого прикосновения языка к моей коже становилось приторно-больно в горле.
Я приподнял руку, чтобы отогнать кошку, — но та лишь привстала на лапки, подвинулась, снова присела и, щурясь, заводя уши за голову, продолжала касаться меня языком, подрагивая кончиком хвоста.
Я сморгнул, в глазах моих стало черно, почувствовалась боль под рукой, я лежал на жестком, холодном; в темноте надо мной смутно, неясно и угрожающе угадывались фигуры людей.
Кошка исчезла, пропал и ребенок. Судорожно заводя крылья за спину, птица подбежала ко мне, сильно переваливаясь с боку на бок, и клюнула меня в горло, быстро двинув головой. В горло стало очень больно и сразу сделалось нечем дышать. Я хотел закричать, но закричать не получилось. На горло улеглась кошка. Я рванулся, но кошки лежали и на руках, и на ногах. Одинаково подрагивая пружинными кончиками хвостов, они жмурились, перебирали лапками, выпуская закрученные коготки, — и страшно прижимали меня своей тяжестью к угловатой, жесткой и неудобной поверхности, на которой я лежал.
Я рванулся еще: от недостатка воздуха и боли в глазах моих — сложным калейдоскопическим узором — вспыхнуло; у меня не было голоса; тело отказывалось повиноваться мне. Фигуры, увиденные мною в темноте, больше не стояли скученно; одну я видел у моих ног, другая стояла, склонившись надо мной, на уровне моей груди.
Я долго, слишком долго не мог прийти в себя после сна; несмотря на страшную боль и все более ясное ощущение опасности, я был не в состоянии понять, что из виденного мною являлось сном, а что — реальностью.
Наконец, сознание мое окончательно прояснилось, — мне удалось во время вынырнуть из сна.
Меня душили. Душивший стоял сзади, в головах скамейки, ему неудобно было давить на мое горло, поэтому, кроме боли, ему не удавалось нанести мне серьезного вреда: я все еще дышал; пускай и с трудом, плохо, но я все-таки мог забирать в легкие положенное для поддержания жизни количество воздуха.
Я пытался отбиться от рук, бегавших по моему телу, по моим карманам, но мои руки после сна были еще слабы, непослушны. Я ловил чьи-то пальцы, оттягивал от карманов, но пальцы немедленно выкручивались, ускользали, чтобы снова приняться шарить по мне, чтобы снова проникнуть в мои карманы.
От людей, возившихся надо мной, нестерпимо, отвратительно воняло; мне до сих пор кажется, что это было моим первым здравым ощущением: я нашел дорогу из сновидения в реальность по запаху.
Старуха — в безобразных лохмотьях, с черным лицом — стала хватать меня за руки. Поначалу ей удавалась держать меня, но вот она отпустила меня на мгновение, — я рванулся, поймал ее за волосы и изо всех сил ударил лицом в спинку скамейки. Старуха завыла, запричитала, схватившись за лицо, отпрыгнула куда-то в темноту.
Я поймал и выкрутил руки, сзади сдавливающие мне горло, — теперь я мог свободно дышать. Вырвавшись из рук третьего из нападавших, державшего меня за ноги, я готов был вскочить со скамейки, когда старуха упала на мою грудь, схватила меня за волосы, и большими пальцами стала выдавливать мне глаза. От бешеного, смертельного ужаса, — не столько погибнуть, сколько ослепнуть, — и боли я закричал — и задергался, не давая ей давить в середину глаз; я почувствовал, как ее палец вошел глубоко между глазом и переносицей, — в первое мгновение мне показалось, что ей удалось прорвать оболочку глаза.
Я поднялся на ноги; визжавшая, бешеная старуха повисла на мне, как кошка; обхватив меня ногами, вцепившись в волосы, она все пыталась выдавить мне глаза. Стоя, я скоро разжал ее скользкие, какие-то влажные пальцы, а потом — в последней, запредельной, головокружительной степени ужаса и ярости — ударил ее о скамейку. Старуха взмахнула в воздухе ногами. Раздался глухой удар, старуха взвизгнула, — я снова поднял ее и снова ударил о скамейку. После третьего удара она замолчала и больше не сопротивлялась мне. Бросив ее на землю, я оглянулся, думая преследовать двух других из напавших на меня, и обомлел: передо мной стояли люди, много людей; в глазах у меня горело, я мало что видел, только темные, черные, неподвижные силуэты, мужчин, стариков, женщин, — их было человек десять, пятнадцать, и они могли бы разорвать меня в одну минуту, если бы им этого хотелось, никто бы не пришел мне на помощь. Все они стояли с одной стороны — у дорожки, закрывая ее от меня. Один двинулся ко мне, но, неуверенно пройдя два-три шага, остановился, оглядываясь на других.
Я обогнул скамейку, стоявшую на дороге к выходу из бульварной аллеи, споткнулся о тело старухи, неподвижно лежавшей на земле. Я отступал вначале спиной, пятясь, боясь на секунду выпустить из поля зрения людей, оставшихся у скамейки. Потом повернулся, чтобы не налететь на что-нибудь в темноте и не упасть: мне показалось, что — упади я, они тут же набросятся на меня. С колотящимся сердцем я перешел через дорогу, сдерживая шаг.
К гостинице нужно было идти вдоль бульвара, но продолжать оставаться у них на виду, идя по более светлому, нежели сам бульвар, тротуару, не зная, следят ли эти люди за мной из-за чугунной ограды, идут ли за мной, скрытые тьмой, — я был не в силах.
Я свернул за первый же угол, прошел вдоль стены, завернул, обогнул дом с черными прямоугольниками окон, оглянулся, прислушиваясь, задерживая дыхание, — и побежал.
Страх прошел быстро, как только я убедился, что опасности больше нет и меня наверняка не преследуют. Несмотря на то, что глаза мои страшно саднило, я вдруг ощутил себя настолько счастливым, что мне захотелось смеяться: если приходится испытывать длительный приступ особенно сильной, мучительной боли, чувство, наступающее после такого приступа, всегда больше, чем просто облегчение, — в нем есть что-то наркотическое, оно близко к блаженству, это чувство.
Единственное, я не мог дотронуться до своих глаз. Мне было больно даже моргать.

 





tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov
Alle vertalingen op de site © vertaalbureau