10

Первой ко мне вернулась способность видеть; смутные очертания, фрагменты, линии долго не складывались в целое, оставаясь разрозненными очертаниями, фрагментами и линиями. И еще: поначалу все было черно-белым. Черные перекрещивающиеся полосы, словно решетка. Тонкая, нарисованная решетка. Белое пространство в клетках. Сложная конструкция из светлых и темных линий, переплетение линий, узел. Белый нарост, нависший над узлом.
Потом стала определяться боль. Вначале в голове, затем в руках и ногах. Постепенно стало понятно, что боль была везде. Острее всего болело в руках и ногах.
Вот стали образовываться и цвета: для этого, оказывается, нужно было только несколько раз поморгать, подвигать тяжелыми веками.
Начались небольшие открытия. Так, решетка на самом деле не была черно-белой. Прутья ее оказались сероватыми с небольшим вкраплением коричневого, а клетки — синеватыми, голубоватыми. Огромная клетка, расходящаяся во все стороны от моего глаза, была того же цвета.
В самую последнюю очередь очертания и фрагменты принялись сливаться в картины, картины — в предметы, а предметы вдруг сами по себе стали получать названия. Например, та колоссальная клетка, на которой лежал я глазом, оказалась квадратной плитой мраморного пола; пугавшая меня решетка — кафельной плиткой; сложная конструкция с переплетением линий сложилась в нижнюю, драгоценную никелевую часть умывальника, пусть и причудливых форм, — а грибообразный нарост над ней был самим умывальником.
Предметы, которые обычно я видел сверху, стояли или висели сейчас надо мной. Какое-то время я был не в состоянии постигнуть причин смены логичной, привычной, нормальной перспективы, — а потом сразу вдруг понял, что лежу на животе, лежу на полу, лежу на полу в ванной комнате.
С каждой секундой — чем больше я приходил в себя, чем яснее работал мой мозг, чем определенней просыпались мои чувства — мне становилось все хуже и хуже. Боль, особенно в руках, была уже почти невыносимой. Ноги страшно затекли, тупо и беспощадно ныли — по ним, что называется, "бегали мурашки" — полчища, легионы, неисчислимые армии мурашек. Оторвав щеку от пола, я повернул голову, и в глазах вспыхнуло, позвоночник треснул, словно разошлись от движения позвонки. Я закричал от резкого, невыносимого удара боли в шею.
Дверь, нависшая надо мною, была закрыта. Когда боль в шее начала стихать, я — насколько мог осторожно — принялся поворачивать голову в другую сторону, оглядываясь: я был в ванной, и был один. От напряжения у меня темнело в глазах. Я тихо опустился на пол и стал пытаться растянуть руки, заложенные за спину, перекрученные, прижатые друг к другу, — и только сейчас понял, что они были связаны, мои руки, крепко, безжалостно, намертво. Таким же образом были связаны у меня и ноги.
Я долго лежал, собираясь с духом, а затем рванулся, стиснув зубы, и одним движением перевалился на спину, в надежде достичь таким образом двери. От безобразной, безумной боли — во всем теле, но главным образом в голове и заведенных за спину руках, на которые я упал всей своей тяжестью — я закричал во всю грудь и снова потерял сознание.
Не представляю, как долго пролежал я без сознания и на этот раз. Как звонили по телефону в мой номер, как стучали во входную дверь, как вошли затем в номер, как стучали в дверь ванной, как ее затем ломали — всего этого я не слышал.
Следующий раз сознание вернулось ко мне только в машине скорой помощи под успокаивающие, мягкие звуки ее нехитрой сирены.

** ** **

Еще в полубессознательном состоянии целой сетью прозрачных трубок я был подключен к какому-то замысловатому аппарату, промывшему мою кровь. Я больше не чувствовал боли, у меня только слегка кружилась голова — приятно, — и хотелось смеяться, словно я накурился травы.
Затем меня много и обстоятельно рвало; когда естественные рвотные судороги прекратились, мне пришлось принимать лекарства, чтобы вызвать искусственные.
Ласковая медицинская сестра, пожилая, усатая женщина с чугунными, необыкновенной силы руками, вертела меня на кровати, как куклу, втыкала мне в зад резиновую трубку, через которую с журчанием наполнялся и переполнялся я водой. За три часа мне были поставлены восемь двухлитровых клизм. После окончания каждой из процедур я едва добегал до туалета. От медсестры меня отделял лишь коридор в пять шагов, да тонкая дверь. Благодаря особым акустическим свойствам унитаза, туалета и самой двери, постыдные звуки, которые мне приходилось издавать, расстоянием нисколько не заглушались, только выигрывая в гулкости и отчетливости. Но первая же клизма измучила меня настолько, что, начиная со второй, мне стало глубоко наплевать, слышит меня медсестра или нет.
Уже после шестой клизмы я был чист, как новорожденное дитя, но мне пришлось выдержать еще две, выпуская из себя воду, прозрачностью своей приближающуюся к ключевой.
На металлической, с желобком-углублением наверху, кровати, в которой обычно перевозят в больницах трупы, меня отвезли в палату на пять коек, четыре из которых были заняты. Мне предоставлялась возможность передохнуть.
Лежащий от меня по правую руку раздирающе стонал, оскалив зубы, свесив с кровати голову, закатывая красные, с лопнувшими сосудами, глаза. Слева спали и храпели. Напротив, у окна, крупный подросток с лицом умственно-неполноценного слушал магнитофон, стоящий над его головой на спинке кровати. Четвертый из пациентов, лежа в кровати, жрал руками колбасу с помидорами. Из всех четверых больше всего раздражал меня именно этот: он чавкал так громко и обстоятельно, словно выполнял таким образом возложенную на него кем-то обязанность. Я так и не смог уснуть. Часа через полтора за мной снова приехала металлическая кровать, но другая: желоб, в который укладываются тела, был отполирован чуть ли не до зеркального блеска. Из палаты меня вывезли ногами вперед.