homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Кокаин
главы из романа

 

 

 

23

     Мужики сидели за столом, по трое с каждой его стороны. Их было шестеро. Бородатые, стриженные под горшок, они пили чай из самовара, стоявшего в жару посреди стола на подогнувшихся от тяжести ножках, щелкали зубами, откусывая от желтоватой сахарной головы, до половины обмотанной куском газеты, сербали из блюдец прозрачную жидкость, чмокали, не разговаривали, думали. Сидели они за столом в тулупах, кто в смазных сапогах, кто в валенках, подбитых лосиной; в жизни своей я не видел более русских мужиков, даже по телевизору!
     — Баба! — закричал один из мужиков, оправляя тулуп и поворачивая свое раскрасневшееся, потное от чая лицо к дверям в сени. — Блины давай неси!
     — Баба с возу — кобыле легче, — сказал другой, в красной рубахе, ворот которой торчал из-под тулупа.
     Мужики посмеялись.
     — У всякой бабки свои ухватки, — трезво заметил первый мужик.
     — Баба что горшок — что ни влей, все кипит.
     Это сказал Иван, мужик, как мне показалось, из них самый серьезный и справедливый. Дверь распахнулась, и в комнату вошла Дарья, женщина лет тридцати пяти — сорока, пышная и румяная, с красной шеей, крупными плечами и сильными, мозолистыми руками. Ее типично русская тугая коса была обмотана вокруг головы. Захлопнув за спиною дверь ногой, она двинулась к столу в своем красном сарафане до пола, причем казалось, что девка не идет, а плывет по комнате.
     — Ишь ты, как лебедка выступает, — заметил Селифан вполголоса.
     Сняв с плеч коромысло, девка ставила на стол тарелки с горками раскаленных, истекавших маслом блинов, трехлитровые банки с красной икрой, запотевшие — только из погреба — штофы с колебавшейся за стеклом мутноватой жидкостью. Мужики смотрели на ее споро двигавшиеся руки.
     Иван налил себе первым. Строго осмотрев мужиков, Иван кивнул и стал пить. Подождав, пока старшой допьет до половины, двинулись и остальные. Когда самогон был выпит, мужики одинаково размахнулись и, согласно русскому обычаю, бросили стаканы — кто в стену, кто об пол. "Наздрове!" — закричали русские мужики с ударением на предпоследний слог.
     — Славно зазвенело, — сказала баба, отирая рукой вспотевшее лицо: изба была знатно натоплена.
     — Уходи, баба, — сказал из угла Петр; судя по всему, это была его жена. — Не доводи до греха.
     Поправив на плече сарафан, баба вышла из комнаты.
     Мужики ели молча: деревянными огромными ложками выбирали они из банок икру, накладывали на золотые круги блинов; обжигаясь, пальцами сворачивали блины в толстые трубки и ели, обливаясь маслом, бившим из блинов: кусали (икра сыпалась на застегнутые до последней пуговицы тулупы, падала за голенища сапог, прыгала по полу, проваливаясь между досок), долго жевали, мерно шевеля черными бородами, усыпанными крошками и горошинами икры, звучно глотали и запивали самогоном, бросали стаканы в стены и об пол, снова кусали, набирали ложками икру, сыпали икру на тарелки прямо из банок, обсасывали сладкие масляные пальцы, туго сворачивали блины (икра выдавливалась наружу, как крем для обуви выдавливается из своего тюбика), запивали самогоном, пальцами выбирали из-за голенищ давленную икру, стирая ее с пальцев о горлышки банок, снова сворачивали блины, снова кусали, глотали, запивали и снова кусали.
     Стукнула дверь: это баба просунула в комнату свою голову.
     — Еще не объелись?
     — Блин брюху не порча, — проговорил степенно Селифан, не оборачиваясь к бабе.
     — Блин не клин, брюха не расколет, — поддержал его Петр, а потом добавил, но на этот раз суровей: — Шла бы ты, знаешь куда...
     Дверь в сени притворилась.
     Мужики отерлись рукавами тулупов.
     — Ну что? — спросил наконец Селифан Ивана. — Читал?
     Вместо ответа Иван сплюнул на пол. Петр проглотил кусок блина и в свою очередь обратился к Селифану.
     — А ты?
     — Я-то читал, — ответил Селифан. Было очень жарко в светлице, сильно они натопили свою буржуйку.
     Ах, Господи Боже мой, как же это я сразу не догадался! Ведь не просто типично русскими мужиками были эти мужики, а типично русскими литературно-критическими мужиками (что меняет положение вещей самым кардинальным образом, не правда ли, граждане читающие?), — одним словом, литературоведами и обозревателями, критиками и прочей одухотворенной рухлядью центровых редакций и уважаемых средств массовой информации! Как же это я сразу-то не догадался?! Может, действительно поменять очки, а то вон и канализационных крыс не разглядел в начале романа, и господ литературных критиков чуть было не принял за обыкновенное, чтобы не сказать примитивно-быдловатое народонаселение. Подвел, подвел, в который раз подвел меня мерзавец-окулист!
     Бросив свой стакан о стенку и вскрикнув: "Наздрове!" — мужик, молчавший до сих пор, обтер руки о скатерть, ловко свернул себе цигарку, насыпав в газетку махорки из кисета, поджег ее от огнива и, попыхтев едким махорочным дымом, сказал:
     — Русский писатель должен жить в России.
     — И должен носить усы! — подхватил другой.
     — И калоши на валенках у него должны быть резиновыми, чтобы по лужам можно было прыгать!
     — А он и водки не пьет!
     Хоть я и старался увидеть, кто произнес эту последнюю фразу, мне этого не удалось, да и похожи они были друг на друга, как братья, как близнецы: одинаковые волосы, одинаковые бороды, одинаковые носы — поплывшие от склонности к самогону, — одинаковые сапоги и валенки, тулупы с поднятыми воротниками, обмотанными шерстяными шарфами, красные рубахи, там и сям (как в песне поется) "вылазившие" из-под тулупов; икра, запутавшаяся в волосах кудрявых бород; масло, золотыми каплями собиравшееся на кончиках носов, капавшее в бороды...
     Трудно, трудно было мне отгадать, кто из этих русских мужиков произнес фразу, не лишенную, нужно признать, некоторой доли справедливости: автор действительно не пьет водки. Автор пьет исключительно коньяк эксклюзивной марки QX, вследствие своей дороговизны быдловатому народонаселению не знакомой даже на слух. А приобретает автор этот эксклюзивный напиток на деньги, вырученные от продажи золотых зубов, вырванных плоскогубцами из незаконно эксгумированных, а проще сказать — вырытых из могил трупов всякого рода зажиточных филистеров. Вырытых ночами, при неверном свете луны. В настоящее время автор обдумывает возможность рвать золотые зубы на живых, но по возможности беззащитных филистерах: коматозных пациентах, ветхих жителях домов престарелых, слабосильных старушках, детях дошкольного возраста и проч.
     Однако вернемся к нашим мужичкам.
     — Ты что, Сидор, серьезно?! Водки не пьет?!
     — Ну то есть ни грамма!
     Мужики разом загомонили, и настолько нервно, что слов разобрать было невозможно.
     Петр стукнул кулаком по столу; мужики замолчали.
     — Надо что-то решать, — сказал он тихо и внешне как будто спокойно, но по тому, как наливались глаза его кровью, можно было судить о волнении этого человека.
     Мужики крепко задумались.
     Осмотрев товарищей, Селифан поднялся со стула и откашлялся.
     — Братья, — сказал Селифан, и голос его дрожал. — Если один из нас заболевает, мы вызываем доктора. Доктор увозит больного товарища в больницу, где ему предоставляются две возможности: выздороветь или умереть. Так я говорю? — повысил он голос, обращаясь к братьям.
     — Так ты говоришь, — откликнулись они хором. — Продолжай.
     — Если заболевает орган нашего тела, мы звоним доктору, который увозит нас в больницу, где орган лечат либо удаляют, если он не поддается лечению. Так я говорю?
     — Так ты говоришь, — сказали мужики в один голос. — Продолжай свою мысль.
     — А если среди нас появляется преступник — мы вызываем специалиста по такого рода заболеваниям... — Он понизил голос. — Работника следственных органов. Так я говорю?
     — Так ты говоришь. Говори дальше.
     — Этот гадостный подонок цинически описывает, как ограбил, изнасиловал и задушил дочь старухи-гардеробщицы. Как в ресторане ограбил доверчивую официантку. Как в лесу пытался изменить жене с какой-то... дешевой потаскухой.
     Достав из дырки в затылке длинный изогнутый огурец, говоривший откусил его горькую головку и захрустел.
     Мужики, оглядываясь друг на друга, стали поднимать руки.
     — Один, два, три, — считал тот, продолжая жевать, — четыре, пять, шесть. Единогласно.
     Заткнув дырку в затылке бумажной пробкой от бутыли из-под самогона, Селифан двинулся к телефону. Трубку он прижал к уху плечом; одна рука его была по-прежнему занята огурцом, второй он крутил диск черного, высокого трофейного телефона. Когда он положил трубку, мужики встали, отерли жирные губы и тихо запели.
     Я никогда не слышал, ни до, ни после этого, чтобы кто-нибудь так пел "Интернационал": казалось, что произносят они не давно заученные слова уже существующей песни, знакомой всем чуть ли не с самого детства, а складывают песню прямо сейчас, вот за этим столом, слагают ее слово за словом, выпевая из каких-то потаенных, хрустальных глубин сердец. В какое-то мгновение даже мне самому захотелось присоединиться к этим людям, подхватить песню, разделить общий мотив, но я то ли застеснялся, то ли на мгновение забыл слова, то ли отвлекся... А отвлечься было на что.
     Во-первых, в комнату вплыла баба в сарафане. Петр и Селифан, не прерывая пения, рванулись к ней, подхватили с обеих сторон под руки и поволокли куда-то в угол, к окну, за кресла, а там повалили на пол, стали драть на ней юбку и исподнее. Баба размахивала руками и пищала, но, как мне показалось, скорее довольно, чем обиженно. Закрадывалось только одно сомнение, о котором мне сейчас не хотелось бы особенно распространяться: мужики были как-то уж слишком стары, чтобы вот так лихо валить баб на пол в углу у окна за креслами... Но им, мужикам, конечно, виднее.
     Баба, непонятно зачем, схватилась за занавеску, потянула ее на себя, занавеска треснула, сверху посыпались какие-то крошки и белая пыль, похожая на пудру, что-то заскрипело, и вдруг весь карниз выдрался из стены и рухнул на пол. Девка запищала и захохотала, задергала ногами. "Интернационал" прервался на секунду, все оглянулись к окну, а потом снова запели. На этот раз вместе со всеми пела и женщина.
     За окном стремительно и бесшумно поднималась в небо — оставляя за собой медленно тающий оранжевый огненный след — круглая красно-золотая луна, очень яркая на черном ночном фоне.
     Затем у дома остановилась машина, хлопнули дверцы, и в комнату скоро вошли трое хмурых людей в одинаковой форменной одежде. Эти — за мной, как-то сразу сообразил я.
     Так оно впоследствии и оказалось.





пресса | роман земля безводная | роман кокаин | об авторе | фотоблог | блог | контакт

tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov