homeenglishitalianfrenchdutchrussian

Кокаин
главы из романа

 

 

16

     Она ждала меня на автобусной остановке у леса.
     Мы подошли друг к другу; автор растерялся: он не знал, какие слова произносят в подобных обстоятельствах. Причина его смущения мне более чем ясна: он не видел эту молодую женщину уже несколько лет, он любил ее многие годы, и не просто любил — она была его самой первой возлюбленной; кроме того, с нею была связана одна из самых сложных и неприятных загадок всей его жизни.
     Они прошли к лесу, чувствуя себя скованно. С другой стороны, автору трудно судить о состоянии молодой женщины: чужая душа — потемки. Молодая женщина говорила больше и как бы веселее, из чего можно сделать заключение, что она пришла в себя первой либо же лучше собой владела. Была ли она красивой? Автор не обязан отвечать на этот вопрос. Он шел позади, чувствуя себя глупо, глядя в землю и изредка — на нее.
     В нашем городе чудесная река. С годами она мелеет, все меньше и меньше рыбы в ней остается; вода приобретает стойкий запах мазута, и яркие радужные пятна раскидываются по ней от берега к берегу...
     В общем, автор уже чувствует, что сболтнул он что-то не то. Не может быть чудесной река, изуродованная вырастающими к середине лета каменными опухолями, пропахшая мазутом, расцвеченная бензиновой радугой, усыпанная по берегам дохлой рыбой. Автор берет свои слова обратно. Река, скорее, представляется чудесной в его мечтах (он мечтатель, как и все близорукие люди), в сладких воспоминаниях детства, юности, — короче говоря, всего того счастливого времени, когда он был еще более глуп, нежели теперь.
     Они шли по высокому берегу над рекой, блестящей на солнце настолько ярко, что смотреть на воду было больно. На противоположном берегу по пояс в золотой воде стояли рыбаки, взмахивали удочками (тоньше волоса), удочки изгибались...
     Трудно представить себе, о чем можно говорить с женщиной, которую не видел столько лет, которую многие годы любил, которая во всех отношениях была первой — и которая, ко всему прочему, ушла от тебя, так никогда и не объяснив своего поступка.
     Вероятно, они поговорили о погоде, и погода стоила того. Погода была замечательной.
     Вероятно, она сказала, глядя куда-то наверх:
     — Какое чистое небо, правда?
     А он, мрачно глядя на ее шею (пользуясь тем, что молодая женщина заметить его неприличного взгляда не могла), ответил:
     — Да. Небо сегодня просто замечательное.
     Она, по всей вероятности, продолжила свою мысль следующим образом:
     — Тепло очень в последнее время.
     — Даже по ночам, — нашелся он.
     — Да, — ответила она как-то грустно, посмотрела под ноги, пошевелила носком туфли в траве.
     — Здесь муравьи, — сказала она тихо.
     — Да, — ответил он, и они одновременно о чем-то вспомнили. Но не стали об этом говорить.
     — Ты все еще ходишь на рыбалку?
     — Последнее время — нет, — ответил он и стал смотреть в ее лицо. В общем, это было глупо, смотреть в ее лицо. Как-то неприлично, даже где-то неловко. У него был к ней вопрос, ему смертельно хотелось услышать ответ.
     — Помнишь, как мы вместе ходили на рыбалку? — спросила она.
     Автор кивнул.
     — Ты почти никогда ничего не ловил...
     — Как это никогда? — разволновался я. — А ты помнишь, я вот такую здоровенную щуку поймал?!
     Она рассмеялась.
     — Щука была совсем не такой большой.
     — Как это не такой большой?! — еще больше разволновался я. — Подожди, ты о чем говоришь? Ты, наверное, забыла. Помнишь, мы вместе взвесили ее? Полтора килограмма. У меня рука устала ее тащить.
Молодая женщина смеялась, а автор был обижен. Он отвернулся, затем сел в траву и стал смотреть на муравьев.
     — Ты на меня не обижайся, — она опустилась радом с ним. — Я пошутила.
     — Да что ты! — сказал автор равнодушно. — Такая чепуха. Подумаешь, щука.
     — Я тебя обидела, я знаю.
     — Да брось ты. Просто смешно слушать.
     — Ты чуть не плачешь...
     — Я чуть не плачу?! — смутился автор. — Это неправда. Я таких щук, может быть, штук двадцать с тех пор поймал, и даже еще больше были.
     — Ты знаешь, я твою книгу прочитала, — сказала она уже очень серьезно.
     — Правда?! Ну и как?
     Молодая женщина поджала губы, что выражало особенную сосредоточенность.
     — Ты знаешь... Трудно сказать.
     Нужно ли говорить, что в этот момент настроение бедного автора совершенно испортилось.
     — Правда? — спросил он. — Что, совсем не понравилась?
     — Я не могу сказать, что совсем. И даже наоборот, — она удивленно взглянула на автора. — С чего ты взял, что она мне не понравилась?
     — Правда? — произнес автор, с благодарностью глядя на нее.
     — Конечно. Мне она даже очень понравилась...
     Он вздохнул с облегчением и вытер лоб тыльной стороной ладони. Было ужасно жарко. Автор же оделся не по погоде.
     Она улыбнулась, щурясь от яркого солнца; поправила волосы, упавшие на лицо.
     — Мне было так жалко того старика, которого в гардеробе зарубили топором. То есть это хорошо, что мне было его жалко, значит, ты заставил читателя сопереживать своему герою. Только... смерть его как-то не совсем продумана. Понимаешь? Зачем она, какой цели она служит? И что с ним происходило до этой ужасной смерти? Остались ли у него внуки, правнуки?
     Химическим карандашом автор торопливо записывал замечания в походный блокнот.
     — Нет, — она тряхнула головой, и волосы упали на ее лицо. — Я как-то не так говорю. Совершенно неважно, что с ним происходило до смерти, остались ли у него внуки и правнуки, и какой цели служит его смерть. Мне только показалось, что этот студент зарубил его с какой-то даже радостью, чуть ли не с наслаждением... А зачем нужно было убивать несчастного инвалида-педераста, который снимал у старика комнату? Понятно, убийца опасался, что тот сможет его опознать. Но — убийца прекрасно знал, что инвалид, во-первых, глухонемой, а во-вторых, слеп, как крот. При всем своем желании тот не смог бы его выдать.
     Что оставалось делать автору? — он сидел в траве, отмахивался от назойливых летних мошек, тоскливо кивал, смотрел на противоположный берег реки... Он не был подавлен замечаниями своей бывшей возлюбленной, — нет, ему просто стало грустно.
     — Кроме того. Зачем твой герой после всего этого ужаса еще и обокрал убитого? Зачем взял все номерки, валявшиеся на полу и сложенные стариком в тумбочке? Знаешь, больше всего меня потрясло хладнокровие, с которым твой герой грабил убитого.
     — Он был в состоянии шока, — вставил ты. Ох, как плохо ты себя чувствовал!
     Она рассмеялась.
     — Не смеши меня: "Он был в состоянии шока". Он убил человека, неужели это для тебя как писателя и гуманиста ничего не значит?! И мелочность убийцы: он педантично собирает в мешочек номерки, в то время как в углу стоят новехонькие, сверкающие хромом гардеробные стойки!
     — Скажи, почему ты от меня ушла, — задал я тот вопрос, который мучил меня все последние годы.
     Вероятно, произнес я эти слова слишком тихо, потому что она не обратила на них внимания.
     — Мне показалось (только ты не обижайся), что автор...
     Она вдруг расхохоталась, — да так, что упала в траву. Я смотрел на нее сверху.
     — Представляешь, я тебя "автор" называю! — смеялась она. — Ты сидишь рядом со мной, а я тебя "автор" называю!
     Ничего страшного, я и сам нет-нет да и назову себя автором.
     Она успокоилась, сделала серьезное лицо.
     — Смотри. Самое главное, мне показалось, что ты одобряешь поступки своего героя, чуть ли не симпатизируешь ему.
     — Его поведение мне глубоко омерзительно.
     — Ты смеешься надо мной, — заметила она обиженно.
     — Совсем нет.
     — Хорошо. Возьмем сцену встречи твоего героя с его бывшей возлюбленной...
     — Эта сцена тебе понравилась?
     Она задумчиво смотрела перед собой.
     — Трудно сказать... Прежде всего, она показалась мне немножко случайной. В романе ни слова не говорилось о том, что у твоего героя была какая-то любимая и что она его бросила.
     — Это случается сплошь да рядом...
     — Да, но в литературе нет места случайностям. Помнишь, как Чехов говорил? — если на стене висит ружье, оно должно выстрелить.
     — Его ружье уже сто лет как заржавело, — попытался пошутить я. — Да у него и вообще никакого ружья не было. Он себя по капле выдавливал, у него времени в охотничий магазин сбегать не было.
     Она посмотрела на меня с сомненьем.
     — Мне кажется, что у него было ружье, но речь не об этом. Сам их разговор...
     — Не убедил?
     — Они же не виделись много лет, если я правильно поняла. В таких случаях люди разговаривают иначе.
     — А как — иначе?
     — Ну, — она пожала плечами. — Вспоминают прошлое, как встретились, о друзьях говорят...
     — Друзья — это болезненная тема. Особенно друзья-читатели. И особенно те читатели, которые уводят у тебя девушку.
     — Да? — она подумала. — Ты прав. Знаешь, мне все-таки понравилась эта сцена. За простой, как бы непритязательной болтовней твоих героев скрыто такое напряжение... такая боль...
     — Спасибо.
     — Теперь я понимаю. Ты очень тонко все это описал.
     — Я старался.
     — Только знаешь, — сказала она и задумалась.
     — Я все это время хотел спросить у тебя, почему ты от меня...
     — Да, вспомнила!
     Она повернулась ко мне.
     — Единственное, что мне там все-таки совсем не понравилось, — это то, что он ее...
     Она замолчала, особенно глядя на меня.
     — Что именно? — спросил я.
     — Ну... Ты сам понимаешь.
     — Нет, — сказал я. Я не лукавил — я на самом деле ничего не понимал.
     Краснея, она сказала:
     — То, что они... в конце этой сцены... Что у них был... так называемый секс, — закончила она смущенно, не глядя на меня.
     — Так у них был так называемый секс?! — обрадованно спросил я.
     — Ты забыл роман?
     Я развел руками, чтобы слишком не вдаваться в скучные подробности писательского ремесла: как правило, слово пишется слева направо, то есть вначале первая буква, затем вторая, третья — и так далее. То же самое касается и страницы: первая строчка, вторая, третья... Трудно представить себе такого чудака, который бы начал, скажем, с десятой, потом настрочил бы девятую, потом восьмую, седьмую... Понятно, короче говоря, к чему автор клонит: романа он не забывал, но сцена еще не была закончена.
     — А чем тебя это смущает?
     — Например, мне неприятно, что его бывшая подруга замужем... Это как-то аморально. Да и сам он женат.
     — Может быть, ты и права.
     — И у него ребенок. Кстати, я так и не поняла, у него сын или дочка?
     — Дочка, — скорее грустно, чем весело, ответил я. — Беременная.
     Молодая женщина сочувственно покачала головой.
     — Во втором классе — и уже беременная.
     — Да, — согласился автор.
     — Сколько ей?
     Автор задумался; он так и не собрался посчитать.
     — Лет семь-восемь, — с сомнением произнес автор.
     — Да, — подтвердила она. — Сейчас в шесть в школу берут. Вначале — нулевой, потом первый, второй... Подожди.
     Она взяла меня за руку.
     — Но если у твоего героя дочка, а дочке семь-восемь лет — зачем же тогда он пошел в магазин покупать сыну детское питание?!
     Пораженный, я так и повалился в траву.
     — Ты понимаешь?! — горячо продолжала она между тем. — Если ей семь-восемь лет, детское питание ей уже не нужно! Она выросла. Таким питанием кормят грудных младенцев!
     Она была права. Боже, как она была права! Тысячу раз права! Как мог я допустить такую промашку?! Детское питание! Да это же смешно! Позор!
     — Слушай, слушай, — тормошила меня эта добрая молодая женщина. — Я все придумала. Пускай его жена будет беременна. На сносях. Вот-вот родит, через неделю. И он, как внимательный муж и заботливый будущий папа, решает заблаговременно купить детское питание, чтобы помочь жене, которой трудно ходить по магазинам.
     Я слабо махнул из травы рукой.
     — Не отчаивайся, все можно исправить! Смотри. У него может быть любовница — и это даже лучше!
     — Ты думаешь? — поднял я из травы голову.
     — Конечно! — она раскраснелась. — У него — двое детей. Дочь от жены и маленький сынишка от любовницы.
     Голова моя упала в траву.
     — Ужас.
     — Ничего не ужас. Это спасет роман, иначе всю историю с детским питанием придется выбросить.
     — И выброшу.
     — Прошу тебя, не делай этого.
     — Выброшу.
     — Я тебя умоляю. Не выбрасывай.
     — Выброшу.
     — Пожалуйста.
     — Выброшу.
     — Не нужно.
     — Сейчас приду домой — и выброшу.
     Она замолчала.
     Я ждал ее слов, но время шло, а она молчала.
     Я поднял из травы голову, и вот что увидел: опустив голову на колени, обхватив колени руками...
     Да. Она плакала. Это как-то сразу стало понятно. То ли по плечам, которые дрожали... Нет, не знаю. Да и времени, чтобы скрупулезно разбираться в своих ощущениях, у меня не было.
     Я ей сказал:
     — Не плачь, пожалуйста. Мне не хотелось обидеть тебя. Ты чудесный человек, сегодня я в этом снова убедился. Я долго на тебя злился, но теперь вижу, что был не прав. Прости меня.
     Она выпрямилась и, не оборачиваясь ко мне, начала вытирать слезы руками; я так помнил это движение.
     — Скажи мне теперь, почему ты от меня ушла.
     Глядя в землю, я приготовился слушать.
     — Мне очень хотелось тебе помочь, — начала она, все еще всхлипывая. — Мне вдруг стало так тебя жалко! Ты писал, мучился; возможно, не спал ночами! Мне очень понравился твой роман. Ты написал прекрасный роман, — она долго смотрела мне в глаза. — Ты написал гениальный роман, — добавила она шепотом.
     — Правда? — также шепотом спросил я.
     — Ге-ни-альный.
     — Как ты права, — прошептал я. — Боже мой, как ты права! Если бы ты знала, как ты права!
     — Ты вообще — гений.
     — Откуда ты знаешь?
     Это был мой секрет.
     — А как я смеялась на этим идиотом-читателем и над его идиотским рассказом о ежиках!
     — О зайцах, — поправил я. — Я тоже смеялся. Но вначале — три месяца пролежал в больнице.
     — Он так страшно избил тебя?!
     — Спрашиваешь. Места живого не осталось. Вот даже щеку поцарапал.
     Я показал ей.
     — Дай, я туда поцелую, — сказала она.
     Я позволил.
     — Теперь меньше болит?
     — Значительно меньше.
     — А больше нигде не болит?
     Зная от нее окончание сцены, я затруднялся с ответом.
     — Здесь болит.
     — ... А еще?
     — Вот здесь.
     — ... Еще где-нибудь?
     — Здесь вот особенно болит.
     Действительно, там болело больше всего.
     — Ты хотел у меня что-то спросить? — сказала она вдруг.
     — Спросить?.. Да. Я хотел спросить, где это все происходило в конце сцены? Прямо здесь? На берегу?
     — Что именно?
     — Так называемый секс.
     — Мне кажется, нет. Они куда-то ушли. Глубже в лес.
     — Правда?!
     Я вскочил на ноги.
     — Может, пройдемся?
     — Куда? — спросила она, вставая за мной.
     — Просто так. В лес, — ответил я и неопределенно помахал в воздухе рукой. — Поглубже.
     Она взяла меня под руку, и мы двинулись.
     — Я хотела тебе сказать, — начала она, не глядя на меня, — что тогда, много лет назад, я неправильно себя вела. Только не спрашивай меня ни о чем. Я сделала тебе больно. Теперь прости меня. Мне тоже было нелегко. Я ответила за свое решение.
     — Да.
     — Я хочу, чтобы ты знал: я не вышла за него замуж.
     Слезы так и наворачивались, так и наворачивались, так, блин, и наворачивались на глаза.
     — Я любила только тебя. Я хотела от тебя ребенка. Я даже имя для него придумала.
     — Какое? — спросил я.
     — Саша, — ответила она.
     — Красивое имя. Мое любимое.
     — Знаю.
     Некоторое время мы шли молча.
     — Я тоже хотел тебе многое рассказать. Но сейчас все это не имеет значения. Я понял, что не был тебя достоин. Я думал только о себе.
     — Это неправда.
     — К сожалению, правда. Не спорь. И еще: на самом деле я тоже не женат.
     Мы остановились и повернулись друг к другу. Я взял ее за руку.
     — Что ты хотел сказать?
     Я волновался.
     — Может быть... Я имею в виду, может быть, нам снова...
     — Что? — прошептала она.
     Она плакала, глядя в мои глаза. Я тоже плакал. И кто бы на нашем месте не плакал, не рыдал, не обливался слезами?
     Только — что это?! Чья-то рука грязным платком вытирает ей слезы!
     Ну вот. Так я и знал. Гардеробщик. С тусклым желтым кольцом на пальце. Поцарапанным кольцом. Обручальным. То-то я уже думал, слишком гладко все получается!
     Вырвав из головы гвоздь, — причем послышался такой звук, какой бывает, когда из бутылки шампанского вылетает пробка, — он нацелил его на меня.
     — Ха-ха-ха, — говорил он. — Будешь знать, как с чужими женами по лесу шляться!
     — Какое шляться! Мне мучительно хотелось задать вопрос!
     — Знаем мы такие вопросы! — заорал гардеробщик и полез в карман за молотком. — Забыл! — заревел вдруг этот страшный человек, хватаясь за голову. — Забыл молоток! Заплатил и на прилавке забыл!
     — Так вы сбегайте, а я здесь подожду. Серьезно.
     — Украли! — ревел он, как раненый лось.
     Я достал из кармана бумажник.
     — Возьмите сколько нужно и купите новый. Я подожду.
     Глядя им вслед, я закурил сигарету.
     Любопытно при этом следующее: ни спичек, ни зажигалки у меня не было. Как же тогда мне удалось закурить?! Вот вопрос. Загадка природы.
     И это при том, что и сигарет у меня тоже не было.
     Уникальная штука — жизнь. Удивительная.
     Птицы пели, мошки летали в знойном воздухе, букашки ползали под ногами; зайцы сидели в норке и терлись друг о дружку своими длинными ушами; рыбак на берегу поймал зубастую щуку... А я пошел к остановке и сел в автобус номер —





пресса | роман земля безводная | роман кокаин | об авторе | фотоблог | блог | контакт

tag cloud:

scrittore russo, autore russo, letteratura russa contemporanea,
lo scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
l’autore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov, grande romanzo russo,
recensioni del romanzo Vera dello scrittore russo contemporaneo Aleksandr Skorobogatov
,
écrivain russe, auteur russe, littérature contemporaine russe, recensions des livres d’Alexandre Skorobogatov,
grand roman russe, auteur russe contemporain, écrivain russe contemporain,
recensions du roman Véra de l’écrivain russe contemporain Alexandre Skorobogatov