10

     Поздно вечером мне позвонил один приятель, которому я на днях дал почитать эту книгу. Голос его звучал как-то растерянно.
     — Ты что сейчас делаешь? — спросил он меня.
     — Ничего. Телевизор смотрю...
     Тут я маленько прихвастнул: никакого телевизора у меня, понятно, нет.
     — А что там идет?
     — Не знаю.
     — А-а, — протянул тот. — Везет тебе. А у меня вот телевизора нет, — непонятно зачем соврал он; я-то знал, что телевизор у него есть.
     — Нестрашно. Приходи ко мне, мой посмотрим.
     — А что, ты разве купил? — так спросил он, озадаченный.
     — Нет.
     — А-а. Понял, — сказал тот. — Я тебе вот что хотел сказать. Я эту твою...
     Он помолчал.
     — ... эту твою книжицу прочитал уже.
     — Ну и как? Здорово, правда?
     — Ты понимаешь... Может, нам лучше встретиться? Что по телефону говорить? Так можно, знаешь, человека смертельно обидеть.
     — Обидеть? — опешил я. — Подожди, тебе что, книга не очень понравилась?!
     — Как тебе сказать... Погода такая отвратительная последнее время.
     — Ты не темни, — хладнокровно сказал я. — Горькая правда лучше слащавой лжи. Бей наотмашь.
     — Прости, — тихо сказал мой друг. — Не могу.
     — Бей, — приказал я. — Не жалей.
     — Давай лучше встретимся где-нибудь, — предложил он, помолчав. — Посидим, обговорим все...
     — Ладно. Я только телевизор выключу и сразу бегу.
     — Ну, давай. До встречи, — сказал мой друг.
     — До встречи, дружище.
     — Ты не грусти.
     — Да я не грущу.
     — Правильно делаешь.
     — Еще бы.
     Мы одновременно положили трубки. Выключив телевизор, я накинул куртку, положил в карман шапку и выбежал из квартиры.
     — Ты знаешь, — таковы были первые слова моего друга, — книга твоя какая-то такая странная...
     — Так это же классно! — воскликнул я и хлопнул его по плечу.
     Тот поморщился и потер плечо рукою.
     — Ты меня по плечу больше так не хлопай, а то я тебе голову оторву.
     Я знал, что он не шутит.
     — Такое дурацкое ощущение: читаешь, читаешь, а все непонятно, что к чему. Вот кажется — поймал, вот кажется — уже и за хвост тянешь, — он показал, как тянет за хвост, — а страничку перевернешь — там тебе кукиш. — Он сложил фигу и показал самому себе. — Снова ничего непонятно.
     — Проблема, — сказал я.
     — Я вообще не понимаю, зачем такие книги писать, если честно.
     Он смотрел на меня участливо.
     — Я тоже.
     — Ты бы, знаешь, про зайцев написал, — обрадовался он своей мысли.
     — Как это?
     — Сидят два зайца в норочке, муж и жена, такие пушистые, серенькие, а жена ему головку на плечо положила, ест морковку и ушками об него трется. А он ей говорит...
     — "Что ты видишь, дорогая, в этом настенном календаре?" — закончил я вместо него.
     — В каком настенном календаре? Никакого настенного календаря там не было.
     — Хорошо, прости. Это из следующей главы.
     Он отхлебнул из бокала. Видно было, что его обидело мое замечание.
     — Они сидят в норочке, едят свою морковку, нежно трутся друг о дружку ушами...
     Друг замолчал, отвернулся; я видел, как покраснели и наполнились слезами его глаза.
     — А она говорит ему: "Как хорошо, милый, — заговорил он вдруг женским голосом, — что ты выбрал именно эту полянку, чтобы построить нашу норочку... Я никогда еще в жизни не видела такой прекрасной полянки". А он ей отвечает: "Я же все, дорогая, готов для тебя сделать, в лепешку разобьюсь, лишь бы ты была планомерно удовлетворена". Она говорит: "Я как подумаю о наших детишках, так мне прямо сразу плакать хочется". А он ей ласково отвечает и смотрит так, знаешь, сверху вниз: "Милая моя, ты такая прекрасная мать. И я хочу сделать тебе дорогой подарок". "Какой-такой дорогой подарок?" — спрашивает, краснея, она. "Этим летом мы поедем отдыхать в Ниццу, ласточка. Я типа уже заказал роскошный номер в пятизвездочной гостинице". Ну, сам понимаешь...
     Мой друг отвернулся, отер незаметно рукавом слезы.
     — Радость, поцелуи, объятья, ласковые слова... Детишки спят. А в это время, — заговорил он грозно, — наводнение.
     Он смотрел перед собой широко раскрытыми глазами. Голову даю на отсечение — он видел это наводнение. Не он сидел сейчас со мной за одним столиком — это была тень, фантом, что угодно: он стоял на той полянке и с немым ужасом следил за вздымающимися волнами.
     — И вот волны подкатывают уже к самым краям их норки. — Голос его стал хриплым от волнения. — Она спрашивает: "Что это, милый, как будто сыростью откуда-то потянуло?". А тот отвечает: "Речка близко, ветер, видно, с реки".
     Мой друг положил голову на руки, спрятал лицо. Я видел, как дрожали его плечи. Я боялся нарушить молчание.
     — А она говорит: "А что это ветер так свищет?" — подняв свое залитое слезами лицо, сказал он тоненьким голоском. — "Не знаю, дорогая, — это уже низким, мужественным, мужским. — Пойти, разве, посмотреть?" "Да нет, сиди, там холодно". Так сильно она жалела его, — пояснил мой друг дрожащими губами.
     — А что потом? — спросил я осторожно.
     — А потом холодная мартовская вода хлынула в норку, — он показал рукою, как страшно хлынула вода в норку, — и...
     — Ну, — сказал я, страшно заинтригованный. — И что было дальше?
     — И...
     Он крепился еще мгновение, но после упал головой на стол, закрылся руками — и зарыдал, и забился.
     Я утешал его как мог.
     — Я обязательно напишу такую книгу, — пообещал я, когда мы расставались. — А таких, как эта, — никогда больше писать не буду.
     — Обещаешь? — спросил он, испытующе глядя в мои глаза.
     — Слово писателя, — сказал я твердо.
     — Спасибо, старина. Утешил ты меня. Прощай.
     — Прощай, — сказал я и как-то невзначай хлопнул его по плечу. Да еще и как хлопнул! — он, бедняга, едва устоял на ногах.
     — Я же тебя предупреждал, чтобы ты меня по плечу больше не хлопал! — заорал он, вытягивая шею и настолько широко раскрывая рот, что туда с легкостью можно было бы просунуть небольшую дыню. — Ты что, забыл, козел?!
     — Ничего я не забыл. Давай я тебе лучше расскажу про бедную бабушку, которая заперла свою дочку, когда та была еще совсем маленькой, в сундук и всю жизнь потом кормила ее через дырочку.
     Говоря, я пятился и оглядывался, надеясь увидеть кого-нибудь и позвать на помощь.
     — Ты не оглядывайся, не оглядывайся, подонок, — сказал он как-то очень нехорошо и первый раз ударил меня по лицу. До того как потерять сознание, я насчитал девятьсот тридцать пять ударов по корпусу и сто семнадцать в лицо.
     Таковы эти встречи с читателями. Брат-писатель, избегай ты лучше этих людей, ненадежный народ читатели, жестокий, непредсказуемый. То деньги одалживают — и не отдают, то жен уводят — и не возвращают, то просто-напросто кулаками дерутся...
     С другой стороны, писатели и сами народ ушлый. И жен уводят, и деньги забирают, и кулаками дерутся. Сволочь на сволочи.

предыдущая глава | следующая глава